Шрифт:
— Зачем?— спросил Казимирыч Ивана.
— Чего «зачем»?— не понял тот.
— Детей-то?
— Позагорать... Море посмотреть.
— Ты в своем уме?
За столом замерли. Все смотрели на Казимирыча.
— А что?— спросил Иван.
— Ты хочешь оставить там детей?
— То есть?
— То есть у них там сразу откроется дизентерия... Если еще не по дороге. Папа... ничего умнее не придумал?
— Да?
— Да,— спокойно сказал Казимирыч.
Всем сразу стало как-то легко. Даже весело.
— Вот, Ванька!.. А ведь говорили ему! Говорили! Нет, уперся, дубина!.. Спасибо, Лев Казимирыч!
— Не за что.
— Выпьете, Лев Казимирыч? Махонькую...
— Нет, спасибо. Нельзя.
— Махонькую!
— Нельзя. Спасибо.
— Лев Казимирыч!— полез к старичку с дальнего конца стола мужичок с золотыми зубами.— А вот скажите мне на милость: если намешать алой с тройным одеколоном...
— Да не лезь ты со своим тройным одеколоном! Если уж хочешь знать, то я тебе скажу: «Красный мак» лучше. Лев Казимирыч, у меня к вам другой вопрос: вот, допустим, у вас засорился жиклер...
— Так,— сказал Лев Казимирыч, склонив набочок головку.
— Засорился. Прекратилась подача топлива в цилиндры. Ну?
— А мотор работает!
— Мотор не работает.
— Работает!
— Значит, жиклер не засорился.
— Нет, засорился: идет натуральная стрельба.
— Значит, засорился, но не совсем. Логика.
— Споем, Лев Казимирыч?!
В дальнем конце стола, где мужичок с золотыми зубами, услышали «споем» и запели:
«А сброшу кольца, сброшу серьги.В шумный город жить пойду...» —запела здоровенная, курносая девица и скосила... опасть как ей, должно быть, теперь казалось, глаз на молодого соседа.
«Там назову себя цыганкой,Себя цыганкой назову.Раз я сидела и мечталаДа у открытого окна;А чернобровая, в лохмотьях,Ко мне цыганка подошла...».Опасный глаз не встревожил молодого соседа. Он о чем-то задумался... Потом потянулся к мужику, у которого жиклер засорился, а мотор работает.
— А дело в том,— сказал он,— что это не жиклер засорился! Понял?!
— А что же?
— Поршни подработались. Кольца. Ты давно их смотрел?
— Я их никогда не смотрел.
— Смени кольца!
«А горят свечи восковые;Гроб черным бархатом обшит.А в том гробу лежит девчонка —Да и она крепко, крепко спит».Прислушались было к песне, но... петь вместе не умели, а чего же так сидеть слушать?— не на концерт же пришли.
«А на коленях перед гробомСтоит изменник молодой...».— Зина, а Зин,— едва остановили крупную девушку,— давай каку-нибудь, каку все знают. Давай, голубушка, а то уж ты шибко страшно как-то — гроб...
— Эх-х!..— Сосед Льва Казимирыча, рослый мужик, серьезный и мрачноватый, положил на стол ладонь-лопату; Лев Казимирыч вздрогнул.— Лев Казимирыч, давай что-нибудь революционное! А?
— Спойте хорошую русскую песню,— посоветовал Лев Казимирыч.— «Рябинушку», что ли.
И запели «Рябинушку». И славно вышло... Песня даже вышагнула из дома и не испортила задумчивый, хороший вечер — поплыла в улицу, достигла людского слуха, ее не обругали, песню.
— У Ваньки, что ли?..
— Ну. Провожают. Поют.
— Поют. Хорошо поют.
— На курорт, что ли, едет?
— На курорт. Деньги девать некуда дураку.
— Ваня, он и есть Ваня: медом не корми, дай вылупиться. Нюрка-то едет же?
— Берет. Хочет и детей взять.
— О-о!.. Знай наших!
— Ты поросят-то не ходила глядеть к Ивлевым?
— Нет. Я нонче не буду брать... Одну покормлю до ноября — и хватит. Ну их к черту.
— Почем же, интересно, Ивлевы-то отдают?
— Да почем?.. Двадцать пять, известно. Месячные?
— Месячные.
— Двадцать пять.
— Сходить завтра поглядеть... Я бы боровка взяла одного. Покормила бы уж, черт его бей. Тоскливо без мяса-то, тоскливо.
— Знамо, тоскливо.
— Тоскливо.
Утром Ивана с Нюрой провожали до автобуса. На тракт.
Шли серединой улицы: Иван с Нюрой — в центре, по бокам — тетки, дяди. Иван при шляпе, в шуршащем плаще, торжественный и помятый после вчерашних проводов. Нюрка в цветастой шали, в черной юбке, в атласной бордовой кофте — нарядная, как в праздник.