Он отложил книги и прилег на кровать. «Если буревестники существуют, то это неспроста, значит, это нужно. Для чего? Что они несут на своих крыльях? Заполняют пустоту? Ради чего? Потому что в этой пустоте – мы? Значит, ради нас? Ради меня?»

Щелкнув, напомнил о себе магнитофон. Он стал перекручивать пленку, чтобы прослушать запись, но в последний момент испугался того, что мог услышать.

Стрикланд сидел в студии Массачусетского технологического института и смотрел свою центрально-американскую хронику. На экране были грифы. Напуганные, они в беспорядке взвились в воздух с трупа ослика. Их оперение и расправляемые при взлете крылья создавали впечатление, будто распускаются какие-то роковые цветы.

«Неплохо», – подумал Стрикланд и незаметно глянул в темноте на Клива Анаягама, продюсера Пи-би-си, проявившего интерес к его фильму. Дородный Анаягам, в облике которого проглядывало индейское происхождение, заерзал в кресле и прыснул в кулак. Через одно место от него фильм сосредоточенно смотрела через свои огромные очки помощница Анаягама Мэри Мелиш.

К большому неудовольствию Стрикланда, Анаягам посмеивался чуть ли не на протяжении всего фильма. В поведении Мэри Мелиш проступало нечто, похожее на тихое удовлетворение, и это тоже представлялось Стрикланду дурным предзнаменованием. Ему неожиданно показалось, что фильм совершенно не отражает того, ради чего он замышлялся. На какое-то мгновение он даже не смог сосредоточиться на исходных установках.

Когда вспыхнул свет, Анаягам повернулся к нему и еще раз хохотнул.

– Очень хорошо. Довольно утонченно. Не по-американски.

– Вы уверены, что хорошо? – вежливо поинтересовался Стрикланд.

– Да, фильм хорош, хорош, – оживленно заговорил продюсер. В клетчатой рубашке и вязаном галстуке, убеленный сединами и круглолицый, он был бы похож на английского сквайра, будь его кожа погрубее и с оттенком, который придает неумеренное потребление виски. В его глазах Стрикланд заметил огонек лукавства.

– Интересно, насколько вы искренни?

– Я не знаю, что вы называете искренностью, – заметил Стрикланд. – Фильм отражает существующую там ситуацию.

– Правда прекрасна. Вам не кажется? – Анаягам повернулся к мисс Мелиш, и Стрикланду показалось, что он вот-вот подмигнет ей. – Я считаю, что в кино правда прекрасна.

– Вполне резонно, – согласился Стрикланд.

– У вас глубоко проникающий взгляд, – продолжал Анаягам. – Вы грубый насильник.

– Благодарю, – отозвался Стрикланд.

– Вы знаете, что говорится в законе об изнасиловании? – игриво спросил Анаягам. Его вопрос был адресован прежде всего мисс Мелиш, а потом уже к Стрикланду. – В нем говорится, что проникновение, каким бы незначительным оно ни было, является достаточным основанием для предъявления обвинения в совершении преступления.

– Разве это правильно? – спросил Стрикланд.

– Проникновение, – повторил Анаягам, – каким бы незначительным оно ни было.

Они вышли из затемненного зала в коридор. Вдоль багровой стены стояли выстроенные в ряд металлические стулья с сиденьями, обтянутыми красным кожзаменителем. Напротив в рамке висела афиша труппы «Мимы Сан-Франциско».

– Греческая гробница в поэме Китса отображает изнасилование, – сказал Анаягам в шутовской манере. – Тем не менее мы говорим: правда прекрасна. И это, безусловно, так.

Стрикланд изобразил на лице вежливую улыбку.

– Некоторые из ваших объектов, мистер Стрикланд, могут почувствовать себя оскорбленными, когда увидят ваш фильм.

– Могут. Но при этом они узнают себя.

– У вас в фильме сплошная политика, мистер Стрикланд. Это не в духе времени.

Стрикланд начал заикаться.

– Она п… присутствует в моих спектаклях постольку, поскольку…

– В спектаклях? Вы это так называете?

– Совершенно верно, – сказал Стрикланд.

– Вы что, режиссер-постановщик?

– Да, – согласился Стрикланд.

Анаягам усмехнулся.

– Опасный род занятий в нашей индустрии развлечений.

– Это лучший род занятий, – парировал Стрикланд. Анаягам ушел и оставил их вдвоем с Мэри Мелиш.

– На самом деле, фильм понравился ему, – успокоила она Стрикланда.

Он окинул ее быстрым, изучающим взглядом. Это была высокая и симпатичная женщина, с острым взглядом синих глаз и волевым подбородком.

– В самом деле?

– Я уверена в этом, Рональд. А вы хотели побольше комплиментов? У вас что, комплекс или что-то в этом роде?

Было уже поздно, когда он вернулся в свой номер в отеле «Сонеста». Из окон, выходивших на площадь Чарлза, виднелись очертания крыш Бостона на фоне вечернего неба. По телевидению шел фильм «Они живут по ночам» Рея, и он смотрел его с выключенным звуком. От кадра к кадру он все больше укреплялся во мнении, что это был лучший в мире фильм.

Когда фильм закончился, Стрикланд лег на кровать и в мерцающем свете телеэкрана, показывавшего какую-то короткометражную ленту о природе, задумался о своей работе. Никто и никогда не мог обвинить его в приукрашивании действительности. Ни разу в жизни он не изменил ни одного кадра, чтобы кому-то потрафить. Он чтил золото, но никогда не продавался и не покупал дешевого признания. Всегда избегая сентиментальности, он не хотел, чтобы его работы были лишены чувства. Те, кто писал о его фильмах, если даже понимали их, делали это с высокомерием оскорбленных всезнаек.