Мама выплакалась и спустилась в каюту.

– Что случилось? – испугалась я.

– Путч, – радостно ответила мама.

Я не стала спрашивать, что это такое. Главное, что мама пришла в себя, ей захотелось жить дальше. В этот же день дядя Леша сказал, что больше не будет пить. А тетя Марина отлепилась от унитаза.

Впрочем, теперь они вчетвером просиживали на верхней палубе – больше нигде «вражеские голоса» не ловились. И вели политические дебаты, крича на весь пароход. Я опять была предоставлена сама себе. Но уже по-другому. Я знала, что с мамой все в порядке.

– Пойдемте, давайте выйдем, пожалуйста, – канючила я перед приходом парохода на Валаам.

– Ладно, – согласилась мама, которая чувствовала себя виноватой.

– Я там хоть сувенир какой-нибудь куплю, – обрадовалась тетя Марина.

– Угу, может, там телевизор у кого-нибудь найдем, узнаем новости, – сказал дядя Леша.

Мы спустились и пошли вдоль рядов с коробейниками. Было как-то жутко и не по себе. Я очень замерзла, прямо до костей.

– Тут красиво, – сказала тетя Марина.

– Не-а, тут страшно, – ответила я.

– Это такая северная, холодная красота, – сказала она, – здесь другие краски, не такие, как на юге.

– Тетя Оля? Теть Оль! – услышали мы.

Мама оглянулась, поискала глазами, откуда идет голос, не нашла и пошла дальше.

– Тетя Оля!

Маму звал монах, который очень вписывался в эту местность. Худой, с бородой, длинноволосый, какой-то страшный, с ненормально яркими, пронзительно, до рези, голубыми глазами.

Мама стояла и смотрела на него, не узнавая.

– Это я, Гоша, – сказал монах.

– Гоша? – ахнула мама. – Что ты тут делаешь? – задала она самый глупый из всех возможных вопросов.

– Пою, – ответил Гоша и улыбнулся.

– В каком смысле? – Мама продолжала пребывать в трансе.

– В прямом. У меня появился голос. И слух. Именно здесь. Теперь я пою службы. – Монах радостно улыбался.

– Вы знаете, у него удивительный голос, – взял за локоть маму Александр Семенович. – Я тут не в первый раз, слышал, очень талантливый молодой человек. Просто уникум. Он мог сделать большую карьеру.

Гоша продолжал улыбаться как ненормальный. То есть у него была совершенно счастливая, детская улыбка.

– Ты монах? – задала мама очередной глупый вопрос.

– Да, – ответил он.

– А как же Наташа? А Саша? Подожди, ты же еврей. – Мама явно пыталась собраться с мыслями, которые разбегались в разные стороны – монах, Гоша, поет, есть голос.

– А ко мне мама приезжала, – сказал радостно Гоша. – Слушала службу. Плакала. Ей понравилось. Что с вами?

– Со мной? Ничего. Все в порядке, – резко подобралась мама.

– А ты Маша? – обратился Гоша ко мне.

– Да, – ответила я.

– Тетя Оля, это ваша дочь, – сказал Гоша торжественно, как будто сообщал маме какую-то суперновость.

– Я знаю, – ответила мама.

– Маша, это твоя мама. – Монах Гоша продолжал улыбаться. Я не могла отвести от него глаз.

– Угу, – сказала я.

Гоша замолчал, продолжая улыбаться. Он смотрел то на меня, то на маму, как будто связывал нас нитью, которая все время рвалась и рвалась... А он, Гоша, в этот момент вязал на ней узелки.

– Пойдемте, пойдемте сейчас, – кивнул он.

Он схватил нас за руки и потащил в какую-то церквушку. Он пел службу. У него был удивительный голос, поразительной чистоты и силы. Но даже не это было самое главное. Его голос, как валаамский ветер, пробирал до костей. До трясучки. У меня побежали по спине мурашки.

Мама улыбалась. Дядя Леша плакал. Тетя Марина молилась. Александр Семенович ждал нас во дворе – не стал заходить в церковь. Гоша оставил для него открытой дверь, чтобы он мог слушать.

– Приезжайте, – сказал Гоша, провожая нас на корабль.

– Тебе хорошо тут? – спросила мама.

Гоша не ответил.

Я махала ему рукой с парохода. Гоша стоял на берегу, смотрел своими синючими глазами и тихонько пел. Или читал молитву... не знаю...

– Александр Семенович, вот мой телефон, вы мне позвоните? – спрашивала мама. – Пожалуйста, не пропадайте. Вы мне нужны.

– Ольгуша, зачем тебе нужен на свою прекрасную шейку старый еврей? Я занудный и больной.

– Александр Семенович, я вас обожаю...