Он был богач, этот Лотар, чья тайна теперь, когда Раймон Донат погиб, была известна только мне. Я прикинул, сколько мог бы пожертвовать богатый человек, чтобы охранить эту позорную тайну от разглашения. Насколько я помнил, он был гордым владельцем конюшни. Конечно, кухня в его доме щедро снабжается снедью. И одежды он, наверное, не пожалеет — плаща, может быть, пары башмаков… подходящего платья…

На добром скакуне, имея на своей стороне преимущество внезапности, можно было бы уйти от любой погони. Но опять-таки — нерешенной оставалась проблема ключей и сторожей.

Заступившая этим утром смена была вовсе немногочисленна — благодаря скудному бюджету Святой палаты; помимо двоих солдат, что сторожили внутри у входа в тюрьму, были двое других, которые вместе обходили дозором этажи здания, и еще один, чьей обязанностью было перекрывать вход в Палату снаружи. Служащие, назначаемые на этот пост до сих пор, несколько пренебрегали исполнением своего долга, по крайней мере по отношению к нарушителям женского пола… так или иначе, думал я с возрастающим возбуждением, охраны там не будет. Брат Люций, который всегда является на рассвете, будет в скриптории. Он нас не заметит, потому что дверь тюрьмы располагается на первом этаже Палаты.

Я стал размышлять об этой двери. На ночь ее всегда запирали, но утром отпирали, с приходом брата Люция. Несомненно, побег на рассвете позволит обойти многие препятствия. Но сердце у меня упало, когда я вспомнил, что остается еще караульная. Ключи были у Понса. Понс никогда и никому их не доверял. Если придется бежать, то надо будет заполучить эти ключи, но каковы мои шансы осуществить подобный маневр? Это можно проделать только напав на него и отобрав их силой. Его надо будет оглушить, связать, заткнуть рот кляпом и запереть. Его жена и дети наверняка будут в постели, и мне не придется проходить мимо их покоев, потому что лестница по существу примыкает к караульной. Один пролет вниз до камеры Иоанны, второй — до выхода из Палаты. Если бы мне удалось уклониться от встречи с дозором, вывести моих спутниц наружу через конюшню и бежать на лошадях Лотара Карбонеля — разве это невозможно?

Нет, пусть и возможно, но по сути невыполнимо. Понс был хотя и несколько тучен, но достаточно ловок и вовсе не робок. Если вызвать его ночью из постели, то он, возможно, придет безоружным, но даже при этом наши силы будут равны; вполне может случиться так, что это он одолеет меня. Да и возня в караульной, конечно, поднимет всю его семью. Нельзя свалить человека с ног совершенно бесшумно.

Я раздумывал об этом обстоятельстве и о передвижениях дозора, пока не пришел Дюран. Прежде чем увидеть его, я услышал, как он разговаривает с Понсом; тюремщик что-то спросил у него резким недовольным голосом, но невнятно прозвучавший ответ Дюрана его, кажется, убедил. (Я мог уловить только тон их разговора, но не содержание, потому что разговор происходил в кухне) Так или иначе, ключи были извлечены и дверь караульной отперта. Когда Дюран появился на пороге, я с удивлением и благодарностью ощутил тепло, радость и облегчение, которые вызвал во мне его приход.

Помимо стопки пергамента он держал еще и несколько реестров. Лицо его было бледным.

— Я принес реестры, — сказал он, глядя в сторону, а Понс тем временем, шумно и возмущенно сопя, закрыл и запер за ним дверь. — Здесь есть пара вещей, которые я хотел бы прояснить.

— Вот как? — Я понятия не имел, что он имеет в виду, и был озадачен его скованной манерой. Но вскоре я все понял, ибо он, передавая реестр мне в руки, нарочно уронил его, и я увидел в раскрывшемся реестре длинный, тонкий, замечательно острый ножик, нарочно заложенный между страниц. Я узнал нож, который я обычно использовал для чинки перьев.

— Вот, видите? — Он все еще смотрел на дверь. — Я подумал, что вы, наверное, знаете, что делать.

Сначала я онемел от изумления, но в конце концов вновь обрел дар речи.

— Дюран, вы… это вас не касается, — проговорил я, тщательно подбирая слова. — Не вмешивайтесь. Не беспокойтесь.

— Нет, касается. Это нужно исправить.

— Но не вам это исправлять, друг мой. Оставьте.

— Отлично. Я оставлю. — Вынув нож из тайника, он подошел к постели, с которой я поднялся, чтобы поприветствовать его, и сунул его под одеяло.

Схватив его за руку, я притянул его к себе.

— Заберите это, — зашептал я ему на ухо. — Вас обвинят.

Он покачал головой.

— Если меня спросят, — отвечал он еле слышно, — я скажу: да, я принес ему нож для очинки перьев. А что такого?

Затем, словно бы вспомнив о невидимой публике, он снова повысил голос.

— Хорошо, что отец Амиель нашел меня, — заявил он, пристально глядя мне в лицо. — Я все утро работал с отцом Пьером Жюльеном, который допрашивал одну из ваших подруг. Старшую. Алкею.

Я в ужасе раскрыл рот, и он поспешил меня заверить, что допрос проходил не в подвале.

— Не было нужды. Она обо всем откровенно рассказала. О Монпелье, и о книге Олье, и… и о других вещах. Отец Бернар, она….. Отец Пьер Жюльен остался весьма доволен.

Это, я догадался, было предупреждение. Если Пьер Жюльен остался доволен, значит, Алкея, должно быть, достаточно наговорила на себя, чтобы он счел ее еретичкой. А если Алкею обвиняют как еретичку, то и меня можно обвинить как укрывателя и пособника еретиков.