— Ради бога, опусти лампу! — взмолился мой пленник. — Ну же! Быстрей!

Она подчинилась.

— Теперь — видите этот пояс? И тот чулок? В ногах кровати? — Я говорил, не сводя глаз с Понса. — Возьмите чулок и свяжите ему ноги. Вяжите крепко, иначе я отрежу ему ухо.

Я, конечно, не сделал бы ничего подобного. Но мой тон, должно быть, звучал убедительно, потому что женщина заплакала. Я слышал, как она возится; я слышал, как звякнула пряжка; потом увидел ее перед собой с моим кожаным поясом в руках.

Я заставил тюремщика сесть на пол, положив руки на колени, где я мог видеть их. Я смотрел, как его жена стягивает ему ноги, и объяснял ей, как это следует делать. Когда все было готово и его руки были привязаны к кровати у него за спиной, я проверил, крепки ли его путы, не убирая ножа от его горла. Наконец, я сунул ему в рот примочку.

— Теперь снимите с него пояс, — велел я. Ибо Понс, хоть и явился полуодетым, не забыл про пояс, — оттого, наверное, что на нем висели ключи. — Дайте сюда ключи. Нет, без пояса. Я хочу, чтобы вы связали себе ноги этим поясом. А я свяжу вам руки.

— Пощадите моих деток, — всхлипывала глупая женщина, возясь с плетеным поясом мужа. Я заверил ее, что не трону ее детей, если только она не поднимет шум. И, надежно прикрутив ее руки к кровати с помощью другого чулка, я заткнул ей рот одним из ее носков.

— Простите меня, — сказал я, поднимаясь наконец, чтобы взглянуть на дело рук своих при свете лампы (которая явилась нежданным подарком). — Простите меня за запах. Так получилось.

Если бы Понс мог убить меня тогда, он бы так и сделал. Но ему пришлось ограничиться горящим взглядом, полным ненависти, естественной для мужчины, которого унизили на глазах жены. Что же до меня, то я подошел к двери, осторожно приоткрыл ее и выглянул наружу. Никого не было. Я не услышал ни звука. Мысленно вознеся молитву, я выскользнул в коридор и запер за собой дверь. Твердо уповал я на Господа, и Он приклонился ко мне и услышал вопль мой [113] . Как чудесно пока происходило мое спасение! Как легко дался мне первый его шаг!

Но я понимал, что у меня нет причин ликовать, поскольку мне еще не известен порядок передвижения дозора. Я знал только, что скоро должна заступить утренняя смена; сторожа могут находиться в кухне тюремщика или по дороге туда. Брат Люций, может быть, еще не пришел. Немало преград могло возникнуть на пути моего побега.

Более того, Понс с женой уже начинали шуметь. Рано или поздно им удастся выплюнуть свои кляпы или освободиться от своих пут; рано или поздно кто-нибудь их услышит. Я знал, что у меня очень мало времени. Тем не менее я должен был продвигаться с величайшей осторожностью, шаг за шагом вниз по лестнице, сдерживая дыхание и прислушиваясь, чтобы не пропустить приближение дозора. К несчастью, кто-то из заключенных в murus largus был болен. Эхо его жалоб и проклятий, брань, сыпавшаяся на него со всех сторон от тех, кому он мешал спать, не позволяли мне различить приглушенный ритм приближающихся шагов. Однако когда я достиг южного коридора, то он был пуст, если не считать наполнявших его стонов, и храпа, и проклятий, которые, должно быть, происходили от духов, такими бесплотными они казались (благодаря тому обстоятельству, что люди, порождавшие их, были заперты за толстыми дверьми). И мне подумалось, что этот шум скроет мое собственное осторожное продвижение.

И вот, определив камеру, в которой, по моим расчетам, находились Иоанна и остальные, я приблизился и позвал ее, не боясь, что меня услышит далекий дозор.

— Иоанна? — позвал я, нервно вглядываясь в даль каменного коридора. — Иоанна!

— Б-бернар? — раздался ее слабый и полный недоверия отклик. Я собрался снова произнести ее имя, но меня упредил донесшийся откуда-то приглушенный смех. Напрягая слух, я опознал звон кольчуги и топот тяжелых башмаков. Но с какой стороны?

С лестницы, — решил я. Дозор поднимался с нижней площадки.

По счастью, тюрьма в Лазе расположена в одной из сторожевых башен, ибо все городские башни снабжены винтовыми лестницами. И посему я смог отступить наверх, не будучи замечен с нижнего уровня и абсолютно неслышно, благодаря стонам больного арестанта. Притаившись на верхней площадке лестницы, зная, что караульная и ее пленники находятся всего в четырех шагах от меня, я представлял себе схему передвижения двоих вооруженных служащих и молил Бога, чтобы они пошли своим привычным путем.

Обычно они не заходили на верхний этаж, поскольку там не было заключенных. Но если Понс изменил маршрут, то мне угрожала серьезная опасность.

— Господи! к Тебе взываю: поспеши ко мне, внемли голосу моления моего, когда взываю к Тебе, — молил я. — Сохрани меня от силков, поставленных для меня, от тенет беззаконников. Падут нечестивые в сети свои, а я перейду.

Вообразите себе мою радость и благодарность, когда тяжелая поступь, звон оружия, и громкий обмен репликами стали удаляться. Раздался грубый стук и еще более грубый приказ: «Заткнись, или я тебе язык отрежу», после чего установилась мертвая тишина, означавшая, что повеление было адресовано больному узнику.

Я дождался, пока стражников не стало слышно, зная, что они должны обойти весь murus largus, прежде чем снова спуститься в murus strictus. Если я потороплюсь, то успею вывести беглянок впереди дозорных. Но мне придется действовать очень-очень быстро.

А также очень-очень тихо.

Снова добравшись до камеры Иоанны, я не стал возвещать о своем приходе. Я просто снял засов с двери, вздрагивая от каждого лязга и скрипа, и распахнул ее, чтобы воссоединиться с моей возлюбленной. Она стояла передо мной (цела и невредима, слава Богу!) и я бы заключил ее в объятья, если бы обстоятельства более к тому располагали. При тусклом свете она казалась подурневшей; ее волосы были в беспорядке, ее красота померкла. И все же я любил ее еще нежнее, за ее неумытое лицо и нахмуренные брови.