При этом необходимо помнить, что я рассматриваю эти вопросы в контексте эволюции, а не в контексте конечного достижения. Развитие осознаваемых сновидений не означает, что человек уже обрел просветление. Возможно, оно означает, что сновидец становится более просветленным. И еще нужно помнить, что критерии сравнения здесь — целиком внутренние.

Осознаваемо сновидящий становится более просветленным, чем его прежнее «я», но не обязательно более просветленным, чем кто-то другой. Такое «становление» — само по себе чудо, и это прекрасно выразила Уилла Кэтер, которую я здесь цитирую: «Там где есть большая любовь, всегда случаются чудеса. Чудеса зависят не столько от лиц или голосов, или невесть откуда пришедших к нам целительных сил, сколько от того, что наши чувства становятся тоньше, так что на миг глаза обретают способность видеть, а уши — слышать то, что всегда с нами» [10, с. 50]; (Курсив мой. — К. К.).

Для меня это стало одним из самых больших чудес эксперимента с осознаваемыми сновидениями: на собственном опыте я смог увидеть, как по мере проникновения в эту область сознания мои чувства становятся все тоньше. Благодаря осознаваемости мне стало легче понять, почему в любой миг вся истина целиком всегда присутствует прямо перед нами и только ждет, чтобы мы ее увидели. Исключительно омраченность нашего обычного восприятия мешает нам в едином и полном озарении увидеть всю истину целиком. Перед нами, людьми, стоит задача устранить эту застилающую наш взор привычную пелену, чтобы чувства стали яснее, чтобы глаза открылись и мы смогли увидеть мир, как в первый раз.

Древним грекам была явно знакома эта тайна очищения человеческого восприятия. В их языке для обозначения истины было слово aletheia. На самом деле aletheia — слово составное: «а» (не) + «letheia» (скрытость). Они считали, что обнаружить истину о чем бы то ни было — значит увидеть ее нескрытой, заглянуть за иллюзию внешних проявлений. Такой подход предполагает, что они знали: большая часть реальности скрыта от нашего сознания и человеку, чтобы достичь зрелости, необходимо, очистив и облагородив свое восприятие, вынести истину из укрытия на свет сознания.

Одним из самых загадочных аспектов эксперимента с осознаваемыми сновидениями стал внезапный энергетический «взрыв», который часто сотрясает мое тело сновидения сразу после наступления осознаваемости. Такой взрыв совпал с началом осознаваемости в сновидении «Пришествие змеиной силы» и случался в том или ином виде во многих других осознаваемых снах. Иногда я чувствую, как эта энергия поднимается вдоль позвоночника, иногда — как она течет по груди, рукам и ногам, и очень часто — как она двигается по лицу и прочно обосновывается в точке между бровями [25] . Обычно эти энергии создают восхитительное ощущение подъема. Однако у меня это было уже второе осознаваемое сновидение, когда энергия ошеломляла меня до такой степени, что, проснувшись, я ощущал дурноту и смятение.

В этом сне символы изобиловали множеством значений, и я сомневаюсь, что когда-нибудь смогу составить их полный перечень. Сон был образцовым в том смысле, что решал универсальную тему перехода от плена к свободе путем полета из темной комнаты на свет. Новый мир, озаренный сияющим покровом белого снега, в который я попал в этом сне, тем не менее, оставался миром, в котором присутствовали борьба и крайности: ведь я вместе со своей неизвестной спутницей находился в плену у индейцев, которые символизировали некие дремавшие во мне первобытные силы.

Значит, сон подсказывал, что освобождение от этих первобытных сил может быть достигнуто мгновенно и без всякого насилия благодаря привлечению мужского начала, которое символизировали ковбои, легко и напористо оказавшиеся в самой гуще событий. Я стал воспринимать их напор как разновидность «творческой агрессии» — достоинства, которое, к сожалению, едва ли когда-нибудь затрагивалось в духовном контексте. Эти темы и образы помогли мне выявить в своей жизни наяву те мгновения и ситуации, когда мне необходимо давать себе толчок, дабы продолжать развитие. Терпение и безропотное ожидание не всегда годятся для решения задач, которые ставит перед нами жизнь. Иногда, чтобы освободиться от пагубных сил, удерживающих меня в плену, необходимы именно напористые и даже агрессивные действия. Ковбои из сна были символом безмолвной и непререкаемой силы — силы, которая освобождает просто благодаря самому факту своего присутствия и образу бытия.

Я оценил факт, что этот сон состоял из двух отдельных частей и уловил ясную взаимосвязь между ними. Первая напомнила мне главную тему, возникшую в «Даре волхвов» и утверждавшую, что осознаваемое сновидение есть освобождение от тьмы и плена и что даже достигнув освобождения на одном уровне, сновидец будет призван продолжать восхождение и достигнуть его на более высоких уровнях.

Вторая часть сна рисовала мою борьбу с двумя змеями. Я истолковал ее в том смысле, что мне придется постоянно бороться и сражаться с самим собой за развитие высших состояний сознания (например, кундалини) после того, как я привнесу в свою жизнь гораздо больше здоровой агрессивности (мужской энергии). Размышляя на эти темы, я стал все яснее понимать, насколько мне это необходимо для защиты своей чувствительной внутренней жизни, которая с развитием осознаваемого сновидения обрела неведомую доселе уязвимость.

Сон «Пришествие змеиной силы» и та жизненная ситуация, которая его породила, часто наводили меня на мысль об одном из высказываний Карла Юнга: «Я гораздо охотнее был бы целостным человеком, нежели добропорядочным». Эта его мысль отражала критическое отношение к той обычно неправильно понятой и искаженной разновидности нравственной добропорядочности, которая в цивилизованном обществе так часто выдвигается в качестве примера для подражания. Добропорядочность часто сводится к таким качествам, как щепетильность, безропотность, доброта и терпимость, причем ожидается, что все эти качества должны проявляться постоянно и в любых ситуациях. К несчастью, такая «добропорядочность» часто превращает людей в жертв, поскольку может неосознаваемо вызывать злоупотребления, нападки или эксплуатацию со стороны более агрессивных представителей рода человеческого. В этой связи я заново учился понимать, что целостный человек — это человек, который ощущает гнев и агрессию в тех необходимых случаях, когда кто-то другой пытается его эксплуатировать, и может убеждением или действенным поступком предотвратить развитие такой опасной для себя ситуации. В сущности нет ничего хорошего или духовного в том, чтобы всегда подставлять другую щеку. Для меня это важное положение Юнга стало таким ценным, потому что оно подразумевает: в любви есть своя темная сторона, которая в конечном итоге оказывается присущей человеку благой силой. Отвергая непререкаемые нормы поведения, которым люди должны неуклонно следовать, оно поощряет нас избрать в качестве путеводного принципа целостность собственной души. А это значит, что нужно правильно реагировать на каждую ситуацию, в которую попадаешь, в тот самый миг, когда в ней оказываешься. Я в очередной раз понял, что «любовь» может предъявлять к тем, кто избрал ее путь, самые странные и трудновыполнимые требования. Она может потребовать, чтобы мы сказали человеку, как мы на него злы. Или истинный акт любви может означать привлечение человека к суду, разрыв мучительной связи или заключение закоренелого преступника в тюрьму.