Без четверти час. На телефоне по-прежнему нет значка сети. Девочка Света из шахтерского Горняцка поднялась на поверхность. Не в грохочущей, болтающейся на изношенном канате шахтной клети, а на комфортабельном бесшумном эскалаторе. И не из черного мрачного забоя, где угольная пыль забивает поры кожи через двадцать минут, а из сияющих чистотой, ярко освещенных мраморных коридоров, напичканных магазинчиками, кафешками и закусочными. Но все же из подземелья. Что ни говори, а дышать наверху стало легче. И от тусклого зимнего, но естественного света сразу улучшилось настроение. Все-таки второй уровень – это глубоко…

Несколько минут она стояла у выхода, жадно вдыхая морозный, чистый и свежий воздух. Заброшенная лунная станция превратилась в последний островок жизни у эвакуационных ворот обреченного мира. Толпа покупателей рвалась в распахнутые двери, осаждала эскалаторы, бурлила вокруг налившегося жизнью стеклянного купола, жуя хот-доги, горячие бутерброды, чипсы и запивая все это неимоверным количеством пива и пепси-колы.

Света нашла взглядом свой «кайен» – стоит там, где его оставили. Да и куда он денется? Сережа установил такую сигнализацию, что спутниковому «Корсару» делать нечего! Только подойди, только дотронься – а тебя уже видят в тревожной группе Службы правительственной связи! И если твоя рожа или манеры не понравятся, то четыре «волкодава» с автоматами вылетят на перехват, а задерживают они так, что сразу в Склифосовского…

Но куда на красавце и умнице «кайене» сейчас ехать? Манежная площадь забита машинами, Тверская стоит. А в два заседание кафедры. В половине четвертого – спецкурс по староанглийскому эпохи Альфреда Великого. Всего девять студентов, но приходится заниматься и этой ерундой, чтобы сохранить видимость борьбы за часы учебной нагрузки, за место под преподавательским солнцем. Коллеги нахватали по четыре-пять спецкурсов и хотят еще, а выделяться из общей массы никогда не следует…

И на фиг ей вообще нужен этот институт? Сейчас бы пообедала в «Метрополе» и не торопясь поехала домой… Просто инерция, дурацкая привычка к интеллигентскому статусу ученой дамы. Вздохнув, Света направилась к станции метро.

Без двадцати два, сопровождаемая заинтересованными взглядами студентов и институтских мужчин, она зашла на кафедру иностранных языков. Доцент Богуславский встал навстречу, щекоча кожу усами, старомодно приложился к ручке и помог снять куртку, а старший преподаватель Олег Сергеевич повесил ее в переполненный шкаф. Профессор Добрюхин поздоровался со значительной улыбкой, кто-то из молодежи быстро принес стул, кафедральные дамы – эти завистливые серые мыши, хотя и улыбались, как могли мило, но кисло разглядывали Светин наряд и красивое лицо.

– Итак, на повестке дня подготовка к зимней экзаменационной сессии, – привычно пробубнил Добрюхин. – Работа с отстающими, готовность методических материалов, переработка экзаменационных билетов…

В институте никто не догадывается, из каких источников питается страсть доцента Мигуновой к моде «от кутюр». Самая распространенная версия – богатый любовник. Учитывая ее внешние данные, официальную зарплату мужа-полковника и приблизительную стоимость скромного платья от Альберта Феретти – версия идеальная.

Чужие успехи – подлинные или мнимые, зовут к их повторению. Завкафедрой Добрюхин, осторожно используя служебное положение, пытался добиться ее благосклонности смешными перспективами выгодной учебной нагрузки и перевода на должность профессора, но был остановлен столь же уверенно и жестко, как наступающие на Москву немцы.

Импозантный сердцеед доцент Богуславский тоже давно вел галантную осаду, но скорей по инерции, ибо уже понял ее бесперспективность. Преподавательская и аспирантская молодежь ограничивалась немым обожанием. Кафедральные дамы, сгорая от любопытства, заводили разговоры с прозрачными намеками, но Света их не поддерживала, а на прямые вопросы только загадочно пожимала плечами.

– Иванников и Спиридонова вообще не знают ни немецкого, ни английского, – скорбно жаловалась кутающаяся в старомодный платок доцент Кукшинская. – Индивидуальные консультации они игнорируют…

Каждый раз, проходя по коридорам института, видя вывернутые шеи дородных педагогов, стряхивая с себя жадные, то ли целующие, то ли кусающие взгляды, Света думала, что надо мимикрировать, слиться с толпой, и даже обещала себе в следующий раз явиться в добротном пальто Дзержинской швейной фабрики и сапожках Казанского промкомбината. Но, конечно же, это было невозможно: очень часто прямо из храма науки она отправлялась на новую выставку в Третьяковку, или в театр, или на сугубо закрытый элитарный прием…

Возможно, кто-то из коллег догадывался о ее двойной жизни: Света ведь не соблюдала правил конспирации. Внимательный читатель гламурных журналов мог обнаружить ее фото на вечеринке у «доброго волшебника» Павла Моисеевича Рачицкого – покровителя молодых талантов российской поп-сцены. Вездесущие студенты могли встретить на светской тусовке где-нибудь в «Сафари» или «Стоуне», опознать на размещенных в Интернете фотоотчетах о закулисной жизни какой-нибудь «Большой головомойки» или «Фабрики», где она одевает как ведущих, так и некоторых известных «ведомых». Ее могли увидеть в VIP-ложе на открытии сезона в Большом либо заметить за представительским столом на праздничном приеме известного дома моды. Ну и что с того? Почти всегда она была с мужем и никогда – с посторонними мужчинами. А то, что все это нехарактерно для скромного доцента кафедры иностранных языков, то что поделаешь… Это тоже часть ее жизни, неизбежный процент публичности, есть приглашения, от которых не принято отказываться: или принимаешь, или сидишь в своем институте и не рыпаешься.