Гостьи, не церемонясь, сбросили на стулья верхнюю одежду, тут же стянули сапоги, на кухне запахло мокрыми ногами. Лена и Катя оказались без юбок, в одних колготках с грубо зашитыми стрелками. Носков стрелками не интересовался: надев очки, он рассмотрел, что под колготками не было белья. Сквозь потертую лайкру откровенно просвечивали голые ягодицы и бритые лобки.

– А шампанское будет? А мартини? – Рыжая Лена наклонилась и обняла обществоведа за плечи. Он попытался отстраниться, но рыжая не отпустила.

– Ну, что ты как не родной? – Мягкие влажные губы прижались к холодной пергаментной щеке. Отчетливо послышался запах дешевого алкоголя…

«Как же они ехали по городу, без одежды? – недоумевал Профессор, чувствуя, как его затягивает какой-то нелепый и бесстыжий круговорот, закручивающийся в квартире известного литератора. – И холодно, и видно все, особенно в метро, на эскалаторе… Не могли же они раздеться в подъезде, перед тем как войти?..»

Этим вопросом, а особенно поиском ответа на него он пытался удержаться на краю стремительной воронки времени, чтобы сохранить шанс выскочить из такого заманчивого и вместе с тем пугающего водоворота.

– А я виски хочу! – кричала Катя, которая сидела на коленях у Сперанского и целовала его взасос. Кофточку она успела снять, а теперь толстые пальцы писателя нетерпеливо расстегивали ее бюстгальтер. – Надя, ты пила виски?

– Я все пила! – презрительно скривила губы коренастая.

Она не раздевалась, ни к кому не лезла, только внимательно осматривалась по сторонам, и Носков безошибочно определил, что она здесь старшая.

– Берите в баре, девочки! Что хотите: виски, ликер, коньяк! – Сперанский был наверху блаженства. – Не жмись, Профессор, расслабься, они сами все сделают!

«Вот что такое богема!» – то ли с осуждением, то ли с восторгом подумал обществовед и, махнув рукой, перестал тормозить время, с головой нырнув в бурный вихрь удовольствий.

Как-то незаметно все оказались в гостиной. Носков, уже без сорочки, майки и носков, зато с бокалом коньяка, сидел на ковре, в дурацкой позе человека, только что свалившегося с третьей полки плацкартного вагона. Будто соревнуясь в громкости, гремели телевизор и музыкальный центр, сильно пахло потом, голые Лена и Катя с хохотом стягивали его мятые брюки, из-под которых постепенно выползали сизые полушерстяные кальсоны. Надя куда-то исчезла, а Сперанский, тоже совершенно голый, развалившись на диване, хохотал, хлопал в ладоши и показывал напарнику большой палец.

Профессор, зная, что на коленях кальсоны протерлись до дыр, стеснялся и пытался помешать раздеванию, но очень скованно, потому что вначале не решался дотронуться до девочек, которые, оказывается, имели удивительно развитые для их возраста формы. Потом все же решился и дотронулся – на удивление, ему понравилось…

Катя, знаками, предложила выпить на брудершафт, забрала у него бокал и вручила свой. «До дна!» – не услышал, а прочел он по пухлым губам, отметив, что девочка похожа на хомяка и учится, самое большее, классе в восьмом, хотя наверняка не знает, в каком году был второй съезд РСДРП… Потом пухлые губы приблизились к его рту, и поцелуй, тоже на удивление, оказался очень приятным. Сегодня вообще выдался удивительный вечер: случайно сорвалась встреча с Катрановым, Сперанский случайно пригласил его в гости, случайно пришли девчонки, случайно он не убежал, а остался… Сплошные удивления!

«Время искать и удивляться», – сквозь туман вспомнил доцент Носков телепередачу советской поры. Впрочем, то, что предначертала ему судьба, он уже нашел, и удивляться тут было особенно нечему…

Окна кухни ярко освещены. Но на свежем снегу – опять намело, будто и не чистил, – никаких следов: ни человеческих, ни автомобильных. Сергей напрягся было, но тут же вспомнил, что сам забыл выключить свет. Сорвался – вылетел, как ошпаренный! А сейчас еще хуже: руки дрожат, зубы мелко постукивают, приходится намертво сжимать челюсти, – идет «отходняк» после стресса. Сеанс связи – это сильнейший стресс: в такие моменты стоишь, как голый, именно сейчас тебя могут поймать за руку…

Он загнал машину в гараж. Вышел через внутреннюю дверь в подвал. Когда рука легла на выключатель, вспомнился давний сон, сердце ёкнуло: вдруг не включится? Включился. Он прошел через подвал, попутно отметив, что окна изнутри покрылись легкой испариной: где-то все-таки просачивается влага. Прошел через мастерскую и спортзал. Вышел в прихожую. Прислушался. Тишина не понравилась своими оттенками. Достал из тайника за обшивкой заряженное ружье, снял ботинки и в носках, стараясь не шуметь, обошел дом. Никого и ничего. Крикнул, выставив стволы: «Есть кто? А н у, выходи!» Тишина. Причем нормального оттенка. Никого нет. Один он.

«Погоди, а Света? До сих пор не приехала, что ли? Ну и переговоры у них пошли…»

Половина двенадцатого.

Телефон жены не отвечал. Спать не хотелось. По крови гулял даже не адреналин, а какой-то мутный его заменитель, ядовитый и мерзкий. Сергей не знал, чем перебить этот вкус. Он посидел перед телевизором, потом решил, что надо выпить чего-нибудь крепкого. Но только не здесь.

Он поднялся наверх, толкнул дверь. Верхний свет включать не хотелось, включил подсветку. Обитая шотландкой огромная комната с дорогими утесами и редкими горными хребтами аудиоаппаратуры, увешанная старыми постерами с изображением давно умерших кумиров, – остров его молодости, его любимая комната, выступила из темноты мягко и вкрадчиво, как профессиональный убийца. Тьфу-тьфу-тьфу…