И все же я без помех добрался до большой площади со статуей льва. Я припарковался на прилегающей улице и пешком направился к зданию, где помещалось бюро Фейерберга. За несколько шагов до входа я понял, что там творится что-то неладное.

Прежде всего я заметил, что со стены убрали табличку с названием фирмы. Затем, как и у входа в гостиницу, двое, похоже, охраняли двери. Взглянув на этаж, где располагалась моя контора, я заметил, что там перетаскивают мебель — судя по всему, освобождают помещение! Каким бы невероятным это ни казалось, но, как и в квартире моих родителей, кто-то непременно хотел уничтожить все следы моей прошлой жизни.

Я чертыхнулся. Сейчас не самый подходящий момент засветиться. Спрятав руки в карманы, я изменил направление и, опустив голову, двинулся в другую сторону. Отойдя подальше, я оглянулся. Те двое по-прежнему сторожили вход, и, видимо, никто не собирался меня преследовать.

Я швырнул ключи от «порше» в канаву. Бессмысленно дальше рисковать из-за этой машины. Затем, пересилив свой страх, я решился добираться до площади Клиши на метро.

С бьющимся сердцем я спустился под землю и по длинному туннелю направился к станции. В переходе почти никого не было. Мне навстречу попались два-три человека. Но за несколько шагов до платформы у меня начался очередной приступ. Боль, потеря равновесия, помутившееся зрение… Все как обычно. А затем в голове раздались знакомые шепотки.

Меня передернуло. Никаких сомнений. Я узнал бы эти голоса из тысячи. Те самые, что я слышал сотни раз, голоса, словно доносившиеся из чрева Парижа. Шепот теней, как я часто его называл. Но впервые я знал наверняка, что они не плод моего воображения, не просто слуховые галлюцинации, а вполне реальные голоса.

Я замер. Огляделся. Вокруг ни двери, ни единого выхода. Я сделал несколько шагов и посмотрел вперед. На перроне никого не было. Я был один. Совершенно один. И все же я слышал эти голоса, эти шепоты! Пусть доносившиеся издалека, но это были мысли! Собравшись с духом, я постарался сосредоточиться, чтобы лучше слышать. Но до меня доносились лишь смутные, неразборчивые обрывки слов. Я зажмурился и выбросил все из головы. Чтобы не слышать ничего, кроме этих голосов. Я хотел раз и навсегда проникнуть в их тайну.

Постепенно шепоты теней становились все более отчетливыми, посторонние шумы стихали. Слова отделялись одно от другого. И вскоре я наконец смог разобрать несколько слогов, а затем даже несколько выражений. Ни одного законченного предложения, но хотя бы несколько слов. Несколько отрывочных слов. Зато каких!

Дневник, запись № 167: иллюзия.

Человеческий глаз не приспособлен истолковывать картинки, которые мы воспринимаем. Он всего лишь совокупность фоточувствительных рецепторов. Орган, предназначенный для этого, — наш мозг. Да. Снова он.

Существует один феномен, который известен уже давно, но тем не менее не перестает меня смущать. Неким исследователям пришла в голову несуразная мысль. Не стоит их винить — в конце концов, это их работа. Нескольким людям надели специальные очки, которые переворачивали изображение вверх тормашками. Первые дни все эти люди видели мир перевернутым, а это, конечно, не слишком удобно… Но примерно через неделю их мозг откорректировал информацию, и они снова стали видеть нормально, словно уже не носили эти очки! Точно так же, когда очки сняли, понадобилась неделя, чтобы мозг опять приспособился, и они стали видеть как прежде.

Для меня это если неочевидное, то, по крайней мере, вполне вероятное доказательство того, что наше видение мира — лишь гигантская иллюзия, созданная нашим воспаленным мозгом. В сущности, между реальностью и нашим о ней представлением, может быть, мало общего. Как ни странно, иногда это меня успокаивает.

Аньес вернулась домой вскоре после шести. Я тут же поднялся и улыбнулся ей. Она повесила куртку в прихожей и остановилась у дверей гостиной.

— Здравствуй, Виго.

— Здравствуй.

Я засунул руки в карманы, испытывая неловкость. По глазам я видел, что ей тоже не по себе. Нелегко забыть вчерашнее фиаско. Мы держались на расстоянии, пряча взгляд. Просто пожать друг другу руки казалось слишком холодным, а поцеловаться — чересчур фамильярным. Если честно, я не знал, на каком мы свете. Наши отношения оставались подвешенными, неразрешенными. Мы и словом не обменялись после того, что произошло — а точнее, не произошло — на этом диване… Весь день я размышлял, как мы встретимся и как теперь будут развиваться наши отношения. На мгновение я понадеялся, что вдруг она поцелует меня с внезапной непринужденностью, и все будет улажено. Но так просто ничего не бывает. И судя по всему, Аньес вовсе не собиралась продолжить с того места, на котором мы остановились накануне.

— Пойду сделаю себе чаю, — объявила она, идя на кухню. Поколебавшись, я последовал за ней. Но, как и она только что, застыл в дверях. Опершись о косяк, я смотрел, как она включает чайник. Выглядела она озабоченной, напряженной.

Но по-прежнему прекрасной. Каким же я был дураком! Я держал эту женщину в объятиях, она целовала меня, разделась передо мной, а я не смог ничего поделать. А теперь наши отношения застряли на ничейной полосе, и ни один из нас не знает, как вести себя дальше.

— Все в порядке? — спросил я, не вынимая рук из карманов.