— Тут защита невозможна, — сказал господин де Гранвиль.

— Тем более, — продолжал Борден, — что нельзя сказать правду. Мишю, господа де Симезы и д'Отсэры должны просто утверждать, что они вместе с вами провели часть дня в лесу, а потом приехали завтракать в Сен-Синь. Но где свидетели, что в три часа дня, когда было совершено нападение, все вы находились в лесу? Только Марта, жена одного из обвиняемых, двое Дюрие и Катрин, ваши слуги, да господин д'Отсэр с супругой, а они — родители двух обвиняемых. Такие свидетели не представляют ценности; закон не допускает их в качестве свидетелей обвинения, здравый смысл отвергнет их показания, данные в вашу пользу. Если, упаси бог, вы скажете, что ездили в лес, чтобы откопать миллион сто тысяч франков золотом, вы отправите всех обвиняемых на каторгу как воров. Общественный обвинитель, присяжные, судьи, публика и вся Франция решат, что золото вы вывезли из Гондревиля и похитили сенатора для того, чтобы осуществить это преступление. Сейчас для обвинения еще многое представляется туманным; если же сказать чистую правду, все станет ясно: все темные стороны дела присяжные объяснят грабежом, ибо по нынешним временам всякий роялист — разбойник. В теперешнем виде преступление представляется местью, вызванной данным политическим положением. Виновным грозит смертная казнь, но никто не назовет ее позорной; если же сюда примешается похищение денег, которое никак не может считаться законным, вы лишаетесь преимуществ, связанных с сочувствием, которое вызывают к себе осужденные на смерть, если мотивы преступления понятны. В первую минуту, когда вы могли показать тайник, план леса, жестяные трубки, золото, объяснить, где именно вы провели день, можно бы еще кое-как оправдаться перед беспристрастными судьями; но при том, как все сложилось сейчас, — приходится молчать. Дай бог, чтобы ни один из шести обвиняемых не проговорился; во всяком случае, мы постараемся извлечь все возможное из их показаний.

Лоранса в отчаянии ломала руки, обратив к небесам скорбный взгляд, ибо теперь она увидела всю глубину пропасти, в которую были ввергнуты ее братья. Маркиз и молодой защитник не могли не признать правоту зловещих рассуждений Бордена. Старик д'Отсэр плакал.

— Как было не послушаться аббата Гуже, когда он советовал им бежать? — сказала обезумевшая от горя г-жа д'Отсэр.

— О, если вы могли помочь им бежать и не сделали этого, значит, вы сами их погубили, — воскликнул бывший прокурор. — Неявка обвиняемого всегда влечет за собою отсрочку. Располагая временем, люди невинные получают возможность внести ясность в свое дело. А это дело представляется мне самым темным за всю мою жизнь, хоть я на своем веку распутал их немало.

— Оно для всех необъяснимо, даже для нас самих, — сказал г-н де Гранвиль. — Если обвиняемые непричастны к преступлению, значит, оно совершено кем-то другим. Однако нельзя допустить, что пять человек прибыли откуда-то как по волшебству, добыли себе лошадей, подкованных совершенно так же, как лошади обвиняемых, воспользовались сходством с пятью дворянами и куда-то упрятали Малена и все это только для того, чтобы погубить Мишю, господ д'Отсэров и де Симезов. Видимо, незнакомцы, действительные преступники, решив принять облик пятерых невинных, руководствовались какою-то определенной корыстью; чтобы отыскать этих людей, чтобы напасть на их след, нам потребовалось бы, как и правительству, столько же агентов и столько же глаз, сколько имеется сел и деревень на двадцать лье в окружности.

— Это неосуществимо, — сказал Борден, — об этом и думать нечего. С тех пор как общество изобрело Правосудие, ему никогда не удавалось предоставить несправедливо обвиняемому такие же возможности, какими располагает чиновник в борьбе с преступлением. Правосудие не двусторонне. У защиты нет ни шпионов, ни полиции, она не располагает никакой общественной силой, действующей в интересах ее клиентов. Единственное, чем располагает невинность, — это здравым смыслом; но здравый смысл, если и может повлиять на судей, часто оказывается бессильным в отношении предубежденных присяжных. Против вас вся страна. Восемь присяжных, утвердивших обвинительное заключение, — владельцы национализированных земель. Среди присяжных мы опять-таки встретим на суде людей, которые купили национальное имущество или торгуют им, или же чиновников. Словом, присяжные будут маленовские. Поэтому надо выработать строгий план защиты, — и не уклоняйтесь от него, хотя бы вам и суждено было погибнуть, при всей вашей правоте. Вас осудят. Мы кассируем приговор и постараемся задержать дело в кассационном трибунале как можно дольше. Если мне тем временем удастся добыть какие-нибудь доказательства в вашу пользу, вы сможете просить о помиловании. Вот вам анатомическое вскрытие этого дела и мое суждение о нем. Если мы восторжествуем (а в суде все возможно) — это будет чудо. Но ваш адвокат, больше чем кто-либо из всех мне известных, способен совершить это чудо. И я ему в этом помогу.

— У сенатора, вероятно, есть ключ к этой загадке, — сказал г-н де Гранвиль, — ибо мы всегда знаем, кто таит на нас злобу, и затем, за что именно. Подумайте только: в конце зимы он уезжает из Парижа, появляется в Гондревиле один, без свиты, сидит там целые дни с глазу на глаз со своим нотариусом и, так сказать, сам отдается в руки пяти неизвестных, которые похищают его.

— Разумеется, — согласился Борден, — его поведение не менее странно, чем наше; но как перед лицом целой страны, настроенной против нас, стать из обвиняемых обвинителями? Для этого нужна благожелательность правительства, его содействие и в тысячу раз больше улик, чем в обычном судебном деле. Я вижу здесь несомненную преднамеренность ваших неизвестных врагов, и притом самую изощренную, ибо они знали об отношении Мишю и господ де Симезов к Малену. Не произнести ни слова, ничего не украсть — в этом сказывается высшая осторожность. Тут под масками скрываются вовсе не простые грабители, тут что-то совсем другое. Но попробуйте сказать все это присяжным, которые будут вас судить!

Подобная проницательность в делах частных лиц, благодаря которой прославилось немало адвокатов и судей, изумляла и приводила Лорансу в смятение. Сердце ее сжалось от этой страшной логики.

— На сто уголовных дел, — продолжал Борден, — не найдется и десятка, которые правосудие распутало бы до конца, и, пожалуй, окажется добрая треть таких, тайна которых остается нераскрытой. А ваше дело — из числа тех, что неразрешимы ни для обвиняемых, ни для обвинителей, ни для суда, ни для публики. Что же касается императора — у него много других, более важных забот, чем спасение господ де Симезов, даже если они и не собирались его свергнуть! Но кто же все-таки так зол на Малена? И чего, собственно, от него хотят добиться?

Борден и г-н де Гранвиль переглянулись; казалось, они не верят в правдивость Лорансы. И среди тысячи мук, выпавших на долю девушки, это недоверие причинило ей особенно жгучую боль: она бросила на защитников такой взгляд, что они устыдились своих сомнений.

На другой день защитникам был вручен обвинительный акт, и они получили возможность сноситься с арестованными. Борден сообщил родственникам, что шестеро обвиняемых, говоря профессиональным языком, держатся очень хорошо, как и подобает порядочным людям.

— Господин де Гранвиль будет защищать Мишю, — сказал Борден.

— Мишю? — воскликнул г-н де Шаржбеф, удивленный этой переменой.

— В нем — самый узел дела, и именно здесь кроется главная опасность, — пояснил старый прокурор.

— Если наибольшая опасность грозит ему, такое решение мне кажется вполне правильным, — согласилась Лоранса.

— Мы еще все взвесим, еще тщательно изучим все шансы на спасение, — сказал г-н де Гранвиль. — И если оно нам удастся, то лишь благодаря тому обстоятельству, что господин д'Отсэр приказал Мишю заменить один из столбов ограды вдоль нижней дороги и что в лесу был замечен волк, ибо в уголовном суде все зависит от прений, а прения будут развертываться вокруг мелочей, которые, как вы увидите, приобретут непомерное значение.