Вреда оно не причиняло, но все равно было больно. Секреты раскрывались, слабости обнажались, ветхие воспоминания съеживались под безжалостным светом. Вопрос о сопротивлении не стоял. Под испытующим взглядом Элиас Рид открыл душу — да, до последнего кусочка: каждое воспоминание, каждое честолюбивое желание, виноватое наслаждение, слабое возмущение, каждую мысль.

Экзаменатор остался пустым, рыдающим в смятении. Теперь его охватил новый страх, что Орден наблюдает и разделяет происходящее. Все подмастерья, все профессора, все магистры, вся мелкая сошка. Все здесь, все судят его сейчас.

Время остановилось. Замкнувшись в своем горе, экзаменатор сознавал, что в кабинетах Края Света ведутся споры. Голоса гудели вокруг него, взмывали от возбуждения. Ему было все равно. Он хотел спрятаться, умереть, зарыться глубоко в землю, где никто никогда его не найдет.

Но Голос еще не закончил с Элиасом Ридом. Сейчас он тасовал последние несколько часов, вникая безжалостно подробно в дела на холме, в приезд пастора и поимку чужака — особенно чужака, — просеивая и сличая каждую деталь, рассматривая каждый нюанс каждого слова, которое тот произнес.

«Еще», — требовал Голос.

— Магистр… я… — промямлил экзаменатор.

«Еще, Элиас. Мне нужно еще».

— Прошу вас! Магистр! Я все рассказал!

«Нет, Элиас. Ты видишь больше».

И в этот миг он осознал, что действительно видит. Словно око распахнулось в его сознании и уставилось за мир, в какую-то другую, сказочную обитель огней и цветов. Его глаза расширились.

— Ого! — выдохнул он.

«Смотри хорошенько, Элиас, расскажи мне, что видишь».

Это было откровение. Забыв о своем горе, экзаменатор жадно пил его. Все вокруг него живо: цвета за деревьями, следы-подписи за домами. Даже его собственная рука, большой и указательный пальцы которой были соединены в круг, отбрасывала яркий след, мерцающий на фоне темного воздуха. Несомненно, даже Небесная цитадель не могла быть прекраснее…

«Кончай таращиться и выгляни наружу».

— Простите, магистр, я…

«Наружу, я сказал!»

Он распахнул окно и перегнулся через подоконник, вновь всматриваясь в кольцо пальцев. Ночь тоже была прошита узорами: блекнущими следами множества цветов, в основном тусклых, некоторые из них, точно метеоры, пересекали небо. Самый яркий горел над кутузкой: след цвета крыла зимородка, стреляющий искрами в звездное небо.

В этот миг Элиас Рид узнал человека со шрамами и закрыл лицо дрожащими руками.

«Отличная работа, Элиас, — похвалил Голос. — Безымянный благодарит тебя за труды».

Связь слабела, поднимался несдержанный гул множества голосов, в то время как Единственный Голос стихал. Элиас Рид чувствовал, как его сознание съеживается. Общение подходило к концу. Однако видения — чудесные видения — оставались, лишь чуть потускнели, словно увиденное однажды сохранялось навсегда.

«Дар, — сообщил Голос. — За верную службу».

Экзаменатор пошатнулся. Теперь, когда его сознание снова принадлежало ему, он начал понимать, какую выдающуюся честь ему оказали. «Дар, — подумал он, — дар самого Безымянного…»

— О Безымянный, — завопил он, — что мне делать?

И получил безмолвный ответ.

Когда церковные часы пробили половину первого ночи, Элиас Рид — экзаменатор номер 4421974 — лег на пол гостевой спальни Парсонов, обхватил голову руками, задрожал и зарыдал от ужаса и восторга.

Между тем в кутузке все было тихо. Перед наступлением темноты два охранника стояли у двери, но в похожем на печь здании звуков после ухода экзаменатора не раздавалось.

Тем не менее охранникам — Дориану Скаттергуду из Фоджес-Пост и Тьясу Миллеру из Мэлбри — были оставлены очень строгие, особые указания. Если верить Нату Парсону, на совести чужака уже два несчастья, поэтому ни в коем случае нельзя отвлекаться.

Хотя с виду борец из него никакой, экзаменатор сковал его по рукам и ногам, связал пальцы, засунул плотный кляп в рот, чтобы тот не мог говорить.

Последняя мера казалась Дориану Скаттергуду несколько чрезмерной — в конце концов, парню нужно дышать, — но Дориан был просто охранник, как сказал Нат Парсон, которому платят не за то, чтобы он задавал вопросы.

В любое другое время Дориан не преминул бы заметить, что, собственно говоря, ему вообще не платят, но присутствие экзаменатора из Универсального города сделало его осмотрительным, и он вернулся на пост, не проронив ни слова, что не улучшило ему настроения. Скаттергуды — влиятельное в долине семейство, и Дориану не нравилось выслушивать приказания. Возможно, именно поэтому он, несмотря на запрет, решил проверить, как там пленник, как раз когда часы на церковной башне пробили полночь.

Войдя в кутузку, он обнаружил, что пленник еще не спит. Ничего удивительного: вряд ли кто-либо смог бы уснуть в его положении. Единственный глаз пленника мерцал в свете факела, лицо его было напряженным и неподвижным.