— Прелестный прогноз, прелестный, послушал бы Костя! — веселился Денисов. — Получил бы удовольствие. Кстати, — смеялся он, — а вы не опасаетесь?..

— Ну, обетов друг другу мы давать не станем, и потом, если мне будет нужно... я сумею устроиться!.. Что вы так на меня смотрите? Вам что, вашего друга Костю жалко стало? — язвительно поинтересовалась она. — Мужская солидарность? Да бросьте, Валентин Петрович, вы производите впечатление разумного человека.

— Я всегда думал, что железным людям бывает трудно: им приходится ломать себя. Смотрю на вас и убеждаюсь, нет, железным, оказывается, быть легко: если нет души, работает лишь железная конструкция...

Нонна не обиделась, это Денисов некстати сорвался в нравоучительство, зачем, чему он может ее научить?

— Узнаю Танин почерк, — сказала она.

— Я ее муж, ничего удивительного.

— Отношения душ у вашей жены, между прочим, не с вами, а с Константином Дмитриевичем, — отпарировала Нонна и, как кошка, зажмурилась от удовольствия ответного удара.

— А вы, однако, пытаетесь испортить мне настроение! Напрасно! — укорил ее Денисов. — В принципе я на вашей стороне, то есть, — поправился он, — я согласен, что Костю пора женить.

— А вам известно, где ваша жена? — Нонна сделала эффектную паузу. — Я заходила к Цветкову, так вот — Татьяна Николаевна там. — Она помолчала, наслаждаясь. — Ну зачем так меняться в лице, Валентин Петрович? Ничего особенного. Кажется, они собрались наконец выяснить отношения. Знаменательный вечер, не правда ли?

— Вы явились, чтобы сообщить об этом? — Денисов брезгливо поморщился.

— Простите, Валентин Петрович, может, я зря сказала, но поймите, мне обидно... Вы их так защищаете, а они там, будто вас нет...

— Вы вторгаетесь в чужую жизнь...

— А вы думаете, я не живая, да? Мне, по-вашему, приятно? Я строю планы, а они... мало ли, что они там решат... он со мною всюду уже бывал, все налаживалось... и салют?

Денисов встал, прошелся по комнате, подошел к столу, машинально допил рюмку. Ну что с ней делать? Может, она выпила лишнее, может, правду говорит... Гнать бы ее надо... Но под каким предлогом?

— Трезвая я, не бойтесь! — сказала Нонна. — Хотите, я вам погадаю? — И не успел Денисов опомниться, как она схватила его за руку и повернула к себе ладонь.

Совсем дурацкая выходила история!

— Вас ждет большой успех, вон она, какая линия жизни!

Денисов отдернул руку.

— Америк вы не открыли, я и сам об этом знаю. А как насчет таланта?

— При чем тут талант? — удивилась Нонна. — На бугор талантов я не посмотрела. Мы же об устройстве жизни сейчас говорим. Талант я отдельно уважаю.

— Блестяще, ценное высказывание! — Денисов заставил себя улыбнуться. — При том, что талант, он... он есть только у моей жены. Вот это уж точно.

— А у вас и Цветкова? — искренне изумилась она. — Вы просто идеалист какой-то! Сентиментальный идеалист! Вот уж не ожидала! Защищаете жену... хвалите... в такой ситуации!

И тут Денисова наконец осенило: да, она говорит правду, и стало понятно наконец, зачем она пришла.

— Что же вы медлите, Нонна? Почему вы не просите, чтобы я побежал бить Цветкову морду? Ведь вам именно это нужно? Да? Ну признавайтесь! Это! — сказал он себе. — Что же еще? Смеялись, наверное, еще надо мной, что я такой тугодум. Напрасно! Предупреждаю: это не у вас все получится — это у Цветкова с Таней не выйдет, — Денисов говорил все громче и горячее. — Вы мне не верите? Поменялись ролями! Отвечаю: Цветков слишком любит себя! — Денисов махнул рукой. — Гений! Небосвод подпирает, вот-вот обрушится. Небо этого не прощает, между прочим. И Таня не простит.

— Но все-таки гений! — улыбалась она довольно. — Вы же признаете.

— Способный человек, не спорю. Эрудит. Феноменальная память. Есть свои достоинства, не отрицаю. Но дело в том, что моя жена сама полна. Ей не придет в голову составлять сборники из его старых работ: Костя еще не умер, зачем? Ей будет неинтересно, у нее своего достаточно.

— Погодите, а почему Таня тогда живет с вами, если она такая замечательная? С вами ей что, очень интересно?

— Я муж. Вам непонятно? — Денисову еще хотелось добавить, что у него свое дело, что этим делом он, да! увлечен, хотелось сказать все то, что не успел сказать ночью Тане, да, он Иван Калита, он Савва Морозов, он все это любит — собирать, придумывать, пытаться перехитрить природу, сорганизовать людей, да, это его стихия, его честолюбие! А то, что при этом надо уметь поворачиваться, иногда ловчить, иногда тормозить на резких поворотах, что ж, практические дела в белых перчатках не делаются, вот это Таня никак не усвоит! Даже Димыч его понимает и, между прочим, сочувствует, все спрашивал прошлой ночью: «Чем помочь, чем помочь?» А чем Димыч поможет? Все бубнил: «Может, тебе что рассчитать, может, что рассчитать?» А что Денисову рассчитывать? Все давно рассчитано, делать пора! Даже Катрин и та в курсе: как стала завкафедрой, осознала, что значит самой-то крутиться, дамские штучки бросила...

Но вслух он сказал только:

— Я муж, и у меня другая работа, иногда успешная, не скрою.

— Значит, все-таки успех прежде всего? — уточнила Нонна.

— Ах, при чем тут я! Мы же о Цветкове говорим! — отмахнулся Денисов. — Должен, кстати, предупредить, что с успехом Цветкова у вас может сорваться: он слишком мало работает.

— А вы откуда знаете? — Нет, она не хотела быть грубой, она была просто дурно воспитана. — Вы что, за его работами следите?

— Милая Нонночка, он бывает у нас почти каждый вечер. Костя слишком много разговаривает: когда человек много говорит, у него исчезает потребность сесть за стол. И потом, эта ваша идея о старых работах... Новых вы не нашли? Неужто их так мало, что не наберется на книжку? Странно... На старых работах авторитет не наживешь. Все стоящие мозги на виду, иссякают — сразу видно. Так что, дальновидная амблистома, предупреждаю, вы делаете неоправданно большую ставку. И еще! — тут Денисов нахмурился. — Не переборщите с квартирой!