Шрифт:
– Ты передал им мои слова? – прервал бас тихий голос Возрожденного.
– Да, господин.
– Они сделают так, как я сказал?
– Да, господин. Их риск невелик, весь риск мы на себя берем, господин.
– Очень хорошо, Ургольд, очень хорошо… Что говорят твои разведчики?
– Императорская гвардия движется быстро. Четыре тысячи тяжеловооруженных ратников на конях. Пехоты нет. Стенобитных орудий и катапульт – нет.
– Они им и не понадобятся…
– Да, господин… – бухнул бас, а потом потускнел: – Но, господин, все-таки… Четыре тысячи гвардейцев-конников… Через два дня они будут здесь. А у нас лишь полторы тысячи опытных воинов и тысяча ополченцев… большинство из которых и меча никогда в жизни не держали… Я думаю…
– Заткнись… – голос Возрожденного спокоен и даже ленив. – Ты – действуй. А думать буду я. Выдвигаемся сегодня ночью. Собери людей, Ургольд.
– Слушаюсь, господин.
– И два часа не смейте меня беспокоить.
– Никто не посмеет, господин…
Два часа! Сердце герцогини запрыгало от радости. Целых два часа она будет рядом со своим господином, рядом с самим Возрожденным! И никто не войдет в Его покои!
Когда закованный в латы человек удалился, осторожно прикрыв за собой двери, она медленно подняла голову. Слезы текли по ее щекам, оставляя черные дорожки – она не утирала лицо, она знала, что эти дорожки Ему нравятся.
– Прикажете подойти к ложу? – голосом, прерывающимся от трепетного восторга, спросила герцогиня.
Возрожденный не ответил.
Когда она посмотрела на него, он сидел за столом, а раскиданные бумаги едва-едва белели в густом сумраке. И матово светилась склоненная над столом жуткая голова, преображенная рогатым шлемом-черепом. Светильник почти догорел, но Возрожденный все равно недовольно щурился на его слабый свет.
– Подойди, – сказал он и поднялся. – Сядь на мое место…
Герцогиня повиновалась человеку, которого впервые узнала лишь неделю назад. Лица которого она не видела никогда.
– Возьми перо и бумагу. И пиши.
У нее задрожали губы, но она исполнила и это.
– Записывай: «Горожане славного Руима! Я, ваша герцогиня, вынуждена объявить вам печальную новость. Испокон веков наш свободный город считался богатейшим в Метрополии. Мы не знали нужды, ибо со всех концов света к нам стекались лучшие из товаров, когда-либо произведенные человеком. Я, ваша герцогиня, дала вам свободу и сытную жизнь. И теперь Император, одержимый алчностью, возжелал отнять то, что ваше по праву. Поправ созданные его же предками законы, он стремится свергнуть меня, вашу герцогиню, ввести свои войска в Руим и править здесь безраздельно и жестоко. Все становитесь в ряды защитников города! Отстоим свободный Руим!..»
Тут Возрожденный прервался.
– Глупости, – сказал он, будто самому себе, – никому не нужные условности. Как же слаб человек, если любому своему поступку должен искать оправдание в глазах других. Ведь твои подданные ненавидят тебя… – теперь он говорил уже с герцогиней, – ненавидят за праздность, богатство, сумасбродную ленивую жизнь. За пороки, которым они и сами были бы счастливы отдаться, если б не нужда горбить спину с утра до ночи, чтобы заработать на хлеб. Будь их воля, они отдали бы тебя на растерзание не только Императору, но и темным демонам Преисподней… Потому-то мы и запираем их в казармах, пытаясь сделать воинов из толстопузых лавочников, трусливых ремесленников и оборванных бродяг…
Он усмехнулся. Герцогиня, не поняв ни слова из того, что было сказано, смотрела на лист бумаги, лежащий перед ней.
– Ладно, – продолжил Возрожденный, – условности есть условности. Будем их соблюдать. Пиши дальше…
Окованная железом дверь гулко захлопнулась за Бертом. Изнутри казарма очень напоминала пещеру. Должно быть, потому, что, кроме узких нар, воздвигнутых вдоль стен в три яруса – от пола до потолка, – никаких других предметов мебели здесь не было. Узкие, как бойницы, окна, почти совершенно не пропускавшие свет, располагались прямо под потолком. У двери трещал, угасая, факел, и где-то в углу, на верхнем ярусе нар, горела какая-то коптилка – вот и все. Берт остановился, шагнув от порога – странное ощущение поразило Ловца: будто нутряная темнота настороженно ощупала его.
– Дыра… – вслух проговорил Берт и двинулся между нарами.
Огонек коптилки в углу замигал и вспыхнул ярче – три едва различимых в полутьме силуэта один за другим соскочили с верхнего яруса нар и двинулись прямо на Берта. Через несколько шагов, впрочем, двое поотстали, а третий встал так, чтобы факельный свет падал на него. Остановился и Берт.
Человек, преградивший ему дорогу, роста оказался необыкновенно высокого – но плечи его были опущены, а спина сгорблена так, что, глядя сверху вниз, он все равно смотрел как бы исподлобья – волчьим немигающим взглядом желтых глаз. Одет он был в новые кожаные штаны, заметно ему коротковатые, и растоптанные сапоги. Голый торс, поросший пучками жесткой шерсти, вздувался комками тугих и каких-то несуразных мускулов; на шее, под могучими ключицами, болталось ожерелье из звериных клыков.
Сутулый без усилий почесал между лопатками обезьяньи длинными лапищами и лениво сплюнул Берту под ноги.
– Ну-тка… – высказался он. – Ты кто будешь? Назовись.
«Самуэлю, наверное, хуже приходится, – мельком подумал Берт. – Собрали швали с каждого корабля да из городских кабаков…»
– Солдат герцогини, – ответил он, прикидывая по интонациям сутулого, что придется, видимо, подраться. Этот детина не пугал Ловца. Определенные опасения внушали двое, неслышно маячившие за его спиной. Берту приходилось драться в кабаках, и он знал: тот, кого выдвигают противнику первым, выполняет чаще роль отвлекающую. Решающий удар приходит с той стороны, откуда не ждешь.