Иссу рассмеялся.

— Поговаривают, — продолжал он, — будто Артур не осмелится отлучиться из города на праздник, опасаясь, что в его отсутствие люди взбунтуются.

Я покачал головой.

— Он непременно захочет на время празднования Лугназада быть вместе с Гвиневерой.

— Кто бы не захотел? — тихо произнес Иссу.

— Ты видел златокузнеца? — спросил я. Он кивнул.

— Кузнец говорит, что не может сделать глаз раньше, чем через две недели. Он никогда прежде такого не делал и собирается вырезать глаз из мертвеца, чтобы точно угадать величину.

Я заметил, что лучше бы это был глаз ребенка, ибо леди не так уж велика.

— Ты сказал ему, что глаз должен быть полым? — напомнил я.

— Сказал, лорд.

— И хорошо сделал. А теперь, по-моему, собираешься заняться плохим делом — попраздновать Лугназад?

Он весело рассмеялся:

— Да, лорд. Лугназад считался праздником сбора урожая, но для молодежи он был днем плодородия, и безудержные пиры начинались еще накануне ночью.

— Тогда иди. Я побуду тут.

Оставшись один, я занялся устройством шалаша для празднования Лугназада. Мне хотелось чем-нибудь порадовать Нимуэ, хотя пока ей было не до веселья. Первым делом я нарезал ивовой лозы и сплел на берегу ручья нечто вроде большого капюшона, украсив его васильками, маками, цветками воловьих глаз, наперстянки, и все это перевил длинными плетями розовых вьюнков. Такие шалаши делались к празднику по всей Британии, а потом, уже весной, по всей Британии рождались сотни младенцев, зачатых в Лугназад. Весна считалась хорошим временем для рождения ребенка, который приходит в мир накануне летнего изобилия. Впрочем, урожай будущего года напрямую зависел от сражений, которые могли начаться уже после сбора урожая нынешнего.

Нимуэ появилась из хижины как раз в тот момент, когда я вплетал последние цветы в ивовый костяк шалаша.

— Уже Лугназад? — удивилась она.

— Завтра.

Она смущенно засмеялась.

— Никто никогда не сплетал мне шалаша.

— Ты никогда этого и не хотела.

— А теперь хочу, — тихо проговорила она и опустилась на траву с таким радостным лицом, что сердце у меня затрепетало.

Нимуэ прикрыла пустую глазницу кожаной повязкой и надела одно из принесенных служанкой Гиллад платьев. Это было простое коричневое платье рабыни, но ей всегда шли простые вещи. Худая, бледная, она все же сияла чистотой, а на щеках играл легкий румянец.

— Куда девался золотой глаз, не знаю, — печально сказала она, дотрагиваясь до новой повязки.

— Я попросил сделать новый, — успокоил я ее, умолчав о том, что отдал кузнецу последние монетки.

Мне до зарезу нужна была новая схватка, чтобы пополнить отощавший кошелек.

— Есть хочу! — сказала Нимуэ с тем озорством, которое так нравилось мне в ней прежде.

Я кинул несколько березовых веточек на дно горшка, чтобы бульон стал прозрачнее, и поставил его на огонь. Она съела все до капли и блаженно растянулась в шалаше, задумчиво глядя на тихо журчавший ручей. На поверхности воды появилась цепочка пузырей — это проплыла выдра. Я видел ее раньше, эту матерую хищницу, вся шкура которой была испещрена следами когтей и проплешинами шрамов от копий неудачливых охотников. Нимуэ следила за бежавшей дорожкой пузырьков, пока те не исчезли под низко склоненными ветвями ивы, и заговорила.

Она всегда любила долгие, неторопливые беседы, но в тот вечер была просто ненасытна. Нимуэ жаждала новостей, и я вывалил все подряд, но она потребовала подробностей и деталей, как можно больше мелких и на первый взгляд пустячных деталей. Она ловко прилаживала каждую подробность, заполняя ею пустоты в моих рассказах, и выстраивала всю историю на свой лад. Все, что произошло за последний год, Нимуэ собрала и выложила, словно мозаику на полу огромного зала. В отдельности каждая ячейка могла показаться ничтожной, но, соединяясь с соседней, вдруг приобретала важный смысл и становилась непременной частью целого, черточкой в осмысленном и понятном рисунке. Больше всего Нимуэ заинтересовалась свитком, который Мерлин вынес из сгоревшей библиотеки Бана.

— Ты не читал его? — спросила она.

— Нет.

— Я прочту! — пылко воскликнула она.

Немного поколебавшись, я наконец решился высказать давно мучившую меня мысль.

— Я думал, что Мерлин отправился за тобой на Остров. Этим я рисковал обидеть ее вдвойне. Во-первых, тем, что сомневался в Мерлине, а во-вторых, напоминанием об Острове Смерти, который она старалась забыть. Но она осталась невозмутимой.

— Мерлин верил, что я сама смогу позаботиться о себе, — спокойно сказала она и вдруг улыбнулась. — Кроме того, он знает, что у меня есть ты.

Стемнело, и ручей покрылся серебряной чешуей лунного света, предвещавшего наступление ночи Лугназада. Я хотел задать ей еще множество вопросов и не осмеливался, но Нимуэ неожиданно сама заговорила о том, чего спросить я не решился. Она говорила об Острове, вернее, о том, как оставшаяся незамутненной крошечная часть ее души наполнялась ужасом от чувства покинутости и обреченности.

— Я думала, что безумие подобно смерти, — тихо проговорила Нимуэ, — и что я уже не вырвусь из его лап. Это похоже на то, как будто ты запрятан в глубины своего беспомощного тела и не можешь выбраться оттуда. Но ты верил. Ты смог.

Она умолкла, и вдруг я увидел слезы в ее единственном глазу.

— Не надо, — попросил я, не имея сил слышать все это.

— А иногда, — продолжала Нимуэ, не слушая меня, — я сидела на скале и глядела в море. В этот момент я не чувствовала себя безумной и понимала, что служу какой-то цели.

— Никакой цели и быть не могло, — сердито перебил я.

— Ох, Дерфель, дорогой мой Дерфель, разума в тебе не больше, чем в камне, упавшем со скалы. — Она улыбнулась. — Цель — отыскать список Каледдина, чем и занялся Мерлин. Как же ты не понимаешь? Боги щедры на дары, но и требуют жертв. Безумие — та цена, которую я должна была заплатить за бесценный дар, попавший в руки Мерлина.