– В пятнадцать лет были. Просто ужас какой-то. Эрос со шприцем вместо стрелы, девушки, чудо красоты, моют меня, а я умираю у них на руках.

– Онанист ты, и больше ничего.

– Ну и что? Что в этом стыдного? Малое искусство по сравнению с другим, но все равно и у него есть свои божественные пропорции, свои единства времени, места и действия и прочее обрамление. В девять лет я совершил это под омбу, разве не патриотично?

– Омбу?

– Дерево, вроде баобаба, – сказал Оливейра. – Но поведаю тебе по секрету, и поклянись, что не проговоришься ни одному французу. Омбу – не дерево, это трава.

– Ax вот оно что, тогда не так страшно.

– А как французские мальчишки это делают?

– Не помню.

– Помнишь и прекрасно. У нас целая система была разработана… Некоторые танго я не могу слушать, сразу вспоминаю, как моя тетушка играла, че.

– Не вижу связи, – сказал Этьен.

– Потому что не видишь пианино. Между пианино и стеной оставалось место, и я прятался там. Тетушка играла «Милонгиту» или «Черные цветы», что-то ужасно печальное… если хочешь, я насвищу тебе, это так грустно…

– В больнице не свистят. Но грустно все равно стало. Тебя, Орасио, противно слушать.

– А я настраиваюсь. Надо же чем-то утешиться. Если ты думаешь, что из-за женщины… Что омбу, что женщина, по сути дела, все – трава, че.

– Пошло, – сказал Этьен. – Слишком пошло. Как в скверном кино, где диалоги оплачиваются на метры, сам знаешь, что в результате получается. Второй этаж, стоп. Мадам…

– Par l`a [ 367 ], – сказала медсестра.

– А мы все еще не встретили аускультацию, – сообщил ей Оливейра.

– Не говорите глупостей, – сказала медсестра.

– Вот так, – сказал Этьен. – Во сне тебе снится хлеб, который стонет, сам ты всех до ручки довел, а теперь еще и шутки не получаются. Может, тебе за город податься, на природу? А то лицо у тебя, братец ты мой, как с картины Сутина.

– Если разобраться, – сказал Оливейра, – то тебе поперек горла, что я все твои болячки наружу выволок, а тебя солидарность обязывает шататься со мной по Парижу, да еще на следующий день после похорон. Друг в печали, надо его развлечь. Друг звонит тебе по телефону, и ты покоряешься. Друг заговаривает о больнице, ну ладно, пойдем.

– Если по правде, – сказал Этьен, – то чем дальше, тем меньше ты меня интересуешь. Вот с кем бы надо было походить по городу, так это с бедняжкой Лусией. Ей это необходимо.

– Ошибаешься, – сказал Оливейра, садясь на скамью. – У Маги есть Осип, ей есть чем заняться – Гуго Вольф и прочее. По сути дела, у Маги есть своя особая жизнь, у меня ушло немало времени, чтобы понять это. А вот я, наоборот, пуст, безмерная свобода, мечтай себе и шатайся, сколько вздумается, все игрушки поломаны, никаких проблем. Дай-ка огоньку.

– В больнице нельзя курить.

– We are the makers of manners [ 368 ], че. Это очень полезно для аускультации.

– Вот она, палата Шоффар, – сказал Этьен. – Не сидеть же нам на скамейке весь день.

– Погоди, я докурю.

(—123)

Асадо – специальным образом («по-креольски») жареное мясо.

Багуала – музыкальный фольклорный жанр западных (андских) и северных районов Аргентины.

Батат (сладкий картофель) – корнеклубневое растение семейства вьюнковых; древнейшее пищевое растение в Центральной и Южной Америке.

Бомбилья – трубочка для питья мате. Так же иногда называют и саму посуду для питья мате.

Вирола – специальная (обычно песеребренная) посуда с трубочкой для питья мате.

Гаучо – пастухи и скотоводы в Аргентине и Уругвае; особая этническая группа Латинской Америки. Романтически идеализированные гаучо – герои многих произведений аргентинской литературы.

Граппа – аргентинская виноградная водка.

Йерба-мате – невысокое дерево семейства падубовых. Растет в Аргентине и других странах Ла-Платской зоны.

Канья – вино (водка) из сахарного тростника.