– Тени богов, – сказала Клара, ничуть не собираясь насмешничать, а скорее чтобы поддержать его. «Нет, не смогу сказать ему по телефону, – подумала она. – Скажу там, улучу минутку в аванложе. Но зачем, раз уж…»

– Знаешь, Кларита, большое спасибо, – сказал Андрес.

– Понятно. Если не хочешь идти, не надо.

– Спасибо. Я думаю, лучше без экивоков. Честно говоря, я сегодня не настроен на музыку.

«Значит, надо ему сказать сейчас», – подумала Клара. Она услышала, как сеньор Фунес в гостиной стучит палкой в пол, созывая всех к столу.

– Знаешь, я бы хотела поговорить с тобой.

– Сегодня вечером я собирался на факультет.

– А, ну тогда… а зачем тебе на факультет? – закричала она истерично. – Тебе нравится наблюдать за казнью? Прости.

– Да, я понимаю. Жара, – сказал Андрес странным клоунским тоном.

– До свидания. Прости меня.

– До свидания.

Когда Хуан вошел, она сказала:

– Я звонила Андресу, не хочет ли он пойти на концерт.

– Его подцепить трудно.

– Да, он не захотел. Жаль.

– Да, жаль, – сказал Хуан, глядя на нее. – Полагаю, ты хотела поговорить с ним об этом.

– Да. Он должен быть в курсе. Ты знаешь, как он нас любит.

– Твой отец тоже нас очень любит, но ему мы не расскажем ни о чем.

– Это совсем другое дело, – сказала Клара, не глядя на него. – Впрочем, все не так страшно. Надо только не обращать внимания. Мы же не собираемся доносить на него, ничего подобного.

Хуан сел на постель Бебе. Палка сеньора Фунеса стучала уже в коридоре, и вот он, разъяренный, вошел в комнату. Два удара. Еще один. Мольер, да и только.

– Какого черта вы тут делаете?

– Телефон, – сказала Клара, кивая на телефон, словно он был живым существом.

– Пойдемте в столовую, – сказал сеньор Фунес. – Вы что, забыли о десерте?

– Нет, конечно, но зачем спешить, папа?

– Уже половина второго, – сказал он. – Чем раньше выйдем, тем лучше.

Ну что ж, пойдем в концерт, хуже просто ждать, курить, ходить из угла в угол. Проходя мимо зеркала, Хуан увидел свое мокрое, все в поту, лицо. За окном мальчишка повторял: «Вот увидишь, увидишь, увидишь, увидишь, вот!»

Клара доедала десерт, Бебе вырезал из «Лайфа» женскую фигурку; сыр на тарелке у Хуана распластался желтой резиной.

– Сливок двойную порцию, – сказал он Бебе. – Экзаменующимся очень полезно.

– Возьми те, что из холодильника, – сказал сеньор Фунес.

– Ты доволен холодильником? – рассеянно спросила Клара, не отрываясь от еды.

– О, замечательный. Девять кубических футов, чудесный.

– Такой огромный, – сказал Бебе. – Так и хочется залезть в него.

Хуан слушал, думая о своем. Принесли желе, и он поел еще немного, однако слова репортера не давали ему покоя, что-то насчет грибов. Бедный репортер.

– Шестифутовые никуда не годятся, – говорил отец сыну.

– Очень маленькие, – сказал Бебе. – Кладешь кочан капусты, одну морковку и все – больше ничего не влазит.

– А кроме того, в этом сухой лед. Клара ела желе, прикрыв глаза и подперев голову рукою.

– А бывают еще четырехфутовые на керосине. Кошмарные.

– Какая пакость. Только не говори, что при помощи керосина можно делать холод.

Хуан взглянул и поднялся, чтобы отсесть подальше, на софу, бывшую излюбленным местом его тещи. И принялся грустно писать, забыв и об Абеле, и об экзамене. И когда Клара села рядом, протянул ей бумагу. Клара увидела, что стихи написаны на конверте от письма, разъятого по швам и принявшего форму креста. А в углу дурацкий рисунок – холодильник, нарисованный рукою Хуана.

– Восшествие на трон, – прочитала Клара вслух.

Вот она, ее принесли, поглядите: о,

белоснежный сахар, о,

дарохранительница!

Денек был славный, и мама пошла за цветами,

а сестры вздыхали, сраженные.

Все – в ожидании, в предчувствии радости,

и вот –

Аллилуйя!

Размягшие сердца, сплошь стеклянная башня,

мозаика, инкрустация!

(Отец хранит молчание, поддерживает тишину

скрещенными рукачи: он

созерцает.

И мы были там. Мы отважились,

еле-еле – )

Вот она, ее принесли, белоснежную

дарохранительницу.

И пока она с нами – мы живы.