— Пусть, — Фрэнсис закрыла лицо руками, — Бога молю, пусть все так и будет. Мы не можем продолжать так жить.

— Но послушай, — Филлида склонилась над ней. — Он так яростно доискивается до правды, как рассерженный мужчина, который утром ищет заколку для галстука, переворачивая всю комнату вверх дном. У него иногда появляются бредовые идеи. Вспомни, как он обвинял Дэвида, не имея ни одного разумного доказательства.

Фрэнсис молчала, она наклонилась еще ближе.

— Фрэнсис, я никому этого не говорила, но я так боюсь, что не могу этого больше выносить. Конечно, он не говорил этого прямо, но я ясно вижу, в каком направлении работают его мозги. И судя по тому, как он на меня смотрит, я думаю… это постоянно вертится в моей голове… что… О, Боже, Фрэнсис, тебе не кажется, что он может настолько помешаться… вбить себе в голову, что все это сделала я?

— Ты?! Бедняжка, конечно, нет. Ты совсем потеряла голову. Возвращайся в постель. Тебе все это кажется, потому что сейчас ночь. Ночью всегда в голову лезут какие-то кошмары.

— Нет, ты не понимаешь. Я не истеричка, — она говорила серьезно, и потому убедительно. — Не удивляйся. Разве ты не видишь, что для него все это как бы игра. Он все еще наполовину в своих джунглях. Он еще не вернулся в цивилизацию. В этом вся причина. Он думает, что я могла это сделать.

Что-то в ее голосе насторожило Фрэнсис, и она села.

— Филлида, не хочешь же ты сказать, что…

— Что я это сделала? Нет, я не могла это сделать. Конечно, не могла, — она с трудом встала. — Но послушай. Даже ты, единственный человек, который знает, что я не могла убить Роберта, если бы даже и захотела, ты можешь меня заподозрить. Все меня подозревают. Доктор подозревает, Габриель, Долли. Вот и ты, Фрэнсис, а ведь ты знаешь, что я этого не делала. Даже ты начинаешь задумываться. Глупая! Ты сама была со мной, пока не спустилась вниз и не увидела, как Роберт разговаривает с Дэвидом. А потом, как ты сама говоришь, ты слышала, как кто-то вышел из дома, а потом долго бродила по дому. Ты видишь, я не могла этого сделать. Скажи, могла? Могла?!

Могла ли она? Фрэнсис почувствовала, что старается спокойно, рассудительно и объективно ответить на этот вопрос. Все, что она сама делала в ночь исчезновения Роберта, отчетливо врезалось в память. Она влетела в свою комнату со двора и оставалась там до того, как Дэвид просунул голову в дверь. Между этими двумя событиями прошло довольно много времени, поэтому у Филлиды была куча возможностей выскользнуть из своей спальни, спрятаться в одной из комнат внизу и потом, когда Дэвид ушел…

Но если человеком, который тогда разговаривал с Робертом, была Филлида, Дэвид не только не стал бы им мешать, но и, конечно, потом бы все отрицал.

Филлида наклонилась, и положила руки ей на плечи. Ее лицо было расстроенным.

— Могла я это сделать? — все повторяла она. — Скажи, могла?

Фрэнсис колебалась, а весь дом, казалось, прислушивался к тайному совещанию, и беспокойная лондонская ночь прильнула к маленькому островку розового света. Тогда это и произошло.

Огромный медный гонг, который по случаю первой женитьбы подарил Мэйрику Ли Ченг, король Лондонских дилеров, и который тридцать пять лет простоял в углу холла как роскошное, но бесполезное украшение, рухнул с грохотом горного обвала. Падающие посреди ночи вещи могут испугать кого угодно, но это было нечто особенное. Шум был не только ужасный, но и какой-то необычный. В мгновение ока Фрэнсис оказалась посреди комнаты. Филлида не отставала. И вдруг поднялся крик. Он начался где-то внизу, и полетел вверх, удваиваясь и утраиваясь в силе. Наконец, он достиг высочайшей своей ноты и так и продолжался, громкий, во весь объем крепких, здоровых легких, на ровном fortissimo.

Они выскочили на полуосвещенную лестничную площадку. Дверные петли скрипели, как живые, по комнатам загуляли сквозняки.

— Что случилось? Что такое? Что это? — пронзительно кричал чей-то голос, и Фрэнсис не сразу поняла, что голос ее собственный.

Звонкое эхо мощного удара все еще продолжало звучать, и когда смолк пятый крик, предварительно достигнув самых высот запредельного ужаса, внизу на ступенях раздалось шарканье, и во второй раз в своей жизни Фрэнсис услышала этот звук, отчетливый звук быстрых, уверенных шагов. Кто-то прошел внизу через холл.

Это был тот же звук, помимо ее воли продолжавший жить в памяти. Он настолько ее потряс, что подавил все другие мысли и образы. Из ее горла вырвался глубокий, сдавленный, нечленораздельный стон, и это, наверное, спасло ее рассудок.

Филлида встряхнула ее за плечи.

— Кто это?

Фрэнсис не ответила. Они обе почувствовали волну холодного воздуха и услышали, как открылась дверь черного хода. И опять начались крики.

— Ради Бога, заставьте эту чертову женщину замолчать! Он убегает. Остановите его!

Голос Годолфина, разъяренный, но все-таки живой и человеческий, гремел в темноте, и они слышали, как стучит, приближаясь по коридору, его палка.

— Отрежьте ему главный выход. Быстрее, Норрис! За ним! Я буду рядом, как только мне позволит эта чертова нога.

— Хорошо, сэр, хорошо, — голос Норриса дрожал. Входная дверь открылась, впустив поток сырого холодного ветра. Он вскрикнул, споткнувшись на ступеньках, и на него налетел Годолфин.

Еще один крик, но испуганный, раздался из гостиной, и Фрэнсис узнала голос.