— Нет, ты не могла, — сказала она. — Ты милое дитя. В тебе сила и ум моей молодости, но ты не можешь смотреть и видеть вместо меня. Никто не может смотреть моими глазами. Никто не может за меня думать. О, Фрэнсис, если бы мне еще твое тело, я бы им всем показала!

В ее последнем замечании не было ничего эксцентричного. Габриель сказала сущую правду.

— Мадам!

Доротея стояла наверху и расширенными от страха глазами смотрела на Габриель.

— Мадам, — повторила она. Целое море невысказанных упреков звучало в ее голосе. — О, мадам!

Она спустилась на пару ступенек, и Габриель отпустила руку Фрэнсис, ухватившись за руку Доротеи.

— Все в порядке, — сказала она и засмеялась. — Все в порядке, Доротея. Никаких разговоров. Никаких обвинений. Отведи меня в мою комнату.

Доротея сделала все, что было приказано. Она наклонила широкую спину, опустила голову и подхватила на руки свою хозяйку, которая с удовольствием ей подчинилась. Габриель была крошечной. Она, как ребенок, обвила одной рукой шею Доротеи, и ее голова в вышитом капюшоне слегка покачивалась в такт шагам.

— Пойдите к доктору, мисс, пока я уложу мадам, — сказала Доротея, слегка обернувшись. — Он там совсем один. Бедняжка, он, наверное, думает, что попал в сумасшедший дом.

— Бедняжка, — передразнила ее Габриель и обронила короткий смешок, который был все еще ехидным и очень женственным.

Доротея унесла свою драгоценную ношу, а Фрэнсис поспешила через холл в комнату Филлиды. Доктор стоял перед дверью и разговаривал с Годолфином. Как только она подошла, они резко прервали разговор, и Годолфин энергично кивнул.

— Я все понял, — сказал он. — Я пойду и кого-нибудь найду. О, мой дорогой, не извиняйтесь. Я с вами согласен. Это совершенно необходимо и разумно. Все в порядке, предоставьте это мне.

Он, прихрамывая, ушел прочь, гордясь собственной полезностью.

— Вы нашли сиделку? — волнуясь, спросила Фрэнсис.

— Да, нашел, — сказал доктор с улыбкой. — Две прекрасные женщины уже едут сюда. Я даже подумал, не поехать ли мне самому за ними.

— Это так мило с вашей стороны.

— Что вы, что вы, — немного смущенно ответил он. — Мне нужно будет переговорить с ними наедине, и я подумал, что лучше было бы это сделать в машине. И, кстати, я… мне нужно их немного успокоить и сохранить хорошие отношения с агентством. Поэтому лучше было бы попросить этих людей в штатском, которые бродят по всему дому, отойти от этой двери. Тогда бы сиделки не подумали, что они в опас… тогда им не о чем было бы волноваться.

Он, волнуясь, смотрел на нее, и она поняла, какой он, в сущности, прекрасный человек.

— Это только меры сверхпредосторожности, — сказал он. — Обычный жест любезности по отношению к агентству.

— Вы хотите сказать, что им не стоит опасаться нападения извне? — пробормотала она.

— Им вообще нечего опасаться, моя дорогая, — сказал он. — Мистер Годолфин любезно предложил все это устроить. Он оказался очень полезным. Это тот самый Годолфин? А что он здесь делает?

Фрэнсис овладело дикое искушение сказать: «Он настоящий муж Филлиды» и посмотреть, что будет потом. Но она взяла себя в руки и осторожно ответила:

— Годолфин нам не родственник, но очень старый друг. Когда он вернулся, увидел, что с нами всеми происходит, и узнал, что папу задержали на карантин, то любезно предложил остаться и как-то нам помочь.

— Понимаю, — доктор был удовлетворен. — Какой замечательный человек, — сказал он, но она заметила, что его взгляд стал задумчивым, когда он посмотрел на дверь Филлиды. И Фрэнсис напряженно думала, что же могло сорваться с языка Филлиды в этом лихорадочном страшном бреду.

Доктор уехал, пост дежурного заняла миссис Сандерсон, и во всем доме воцарилось временное затишье. Человек в штатском вернулся на свое место в холле, а Годолфин еще не приехал от инспектора Бриди.

Фрэнсис пошла к себе и присела на кровать. Она чувствовала страшную усталость. Она настолько устала, что было огромным облегчением просто сидеть и прислушиваться к своей усталости. Ей вспомнилась мать. Вот так однажды вторая жена Мэйрика сидела и прислушивалась к своей невыносимой боли. «Ты можешь быть выше своей боли», — сказала она испуганному ребенку, взобравшемуся к ней на постель, — «прислушайся к ней, и она уже не твоя. Тогда это боль сама по себе. Если в тебе поселилась боль, дитя мое, просто посиди и прислушайся к ней».

Фрэнсис прислушивалась к своей усталости и к тяжелой боли в сердце, которая была настолько реальной, будто кто-то и вправду сильно сжимал рукой сердце.

Такой ее и нашла Доротея. Она то благодарила Бога, то тихо ругалась. Служанка Подошла и тяжело плюхнулась в соседнее кресло.

— Простите, мисс, — довольно резко начала она, и в ее голосе все еще слышался весь пережитый ужас. — Я ничего не могу с собой поделать. Я сойду с ума.

— Доротея! — Фрэнсис вскочила с кровати, полная тревоги и раскаяния. — Прости меня, Доротея. Чем тебе помочь? Я совсем забыла, что ты уже не молоденькая. Отдохни, мы все сделаем сами.