Он показал на группу мальчишек лет пятнадцати, расположившихся через проход от Герби. Те вольготно развалились в креслах, которые перед тем развернули, чтобы сесть по четверо лицом друг к другу, их брюки и мягкие шляпы придавали им очень важный и взрослый вид. Герби видел, как, получив при всех нагоняй, они переглянулись с ехидной усмешкой и зашептались.

Нестройный хор затянул «Бульдог, бульдог». Старшие точно набрали в рот воды. По вагону гремели голоса старшего вожатого и дяди Ирланда. Едва стихла песня, как вдруг молчальники в брюках разразились насмешливым куплетом, прозвучавшим гораздо слаженнее, задорнее и гимна, и приветствия:

Улыбаясь одними губами, старший вожатый отмерил несколько шагов по проходу. Его туша замерла рядом с сиденьем Герби.

– Ну вот что, Шестнадцатая хижина, я не против шуток, – громко произнес он, чтобы слышали все. – Но здесь много новеньких, а они еще не знают, что можно, а чего нельзя. Если хотите лишиться привилегий старшеклассников недельки на две, то за мной дело не станет. И запомните, в этом поезде вам не спрятаться за маменькины юбки. Здесь лагерь «Маниту». Не можете поддержать честь лагеря, тогда помалкивайте.

В угрюмой тишине дядя Сэнди вернулся в голову вагона, а Герби покосился на старшеклассников. Ни тебе улыбочек, ни перешептываний – пристыженные, постные лица. Даже брюки как-то обвисли на их нескладных ходулях.

– Теперь, ребятки, – более мягким тоном проговорил в мегафон старший вожатый, – вот несколько простых правил поведения в поезде. Без разрешения вожатого с места не уходить, местами не меняться. Окна не открывать. Ходить в соседний вагон к девочкам строго воспрещается. Если застану там кого-нибудь, пусть пеняет на себя. Ехать нам три часа, так что устраивайтесь поудобней, знакомьтесь друг с другом и готовьтесь к потрясающим летним каникулам. У меня – все.

Он сел. А дядя Ирланд – будто на другом конце качелей – подскочил:

– А ну, парни, выдадим «Хрю-хрю, гав-гав» в честь нашего любимого старшего вожатого дяди Сэнди.

Песенка была исполнена в третий раз, да так заунывно и сбивчиво, что между «шевроле» и людоедами заглохла окончательно.

Поезд уже катил по пригороду, и сквозь серость и кирпичную красноту нет-нет да и проглядывала зелень. У Герби, сникшего при виде строгостей, понемногу начало подниматься настроение. Славно было смотреть, как на глазах сменяется за окном пейзаж, как отступает городское уныние и мир одевается в свои первозданные краски. Вот промелькнула корова – живая корова, а ведь раньше он видел ее только на картинках да на рекламных щитах молокозавода. У него радостно екнуло сердце. Все-таки в лагере, наверное, будет весело.

В проходе появились двое вожатых с корзинами и выдали Герби пакет молока и сандвич в обертке. Он развернул бумагу; там оказалось одно из любимых его лакомств: зеленый салат и консервированный лосось на ржаном хлебе. Герби забрался поглубже в кресло и, жуя и прихлебывая, уставился в окно, за которым проплывали деревья, речушки, луга. Последние сомнения растаяли без следа: впереди его ждет земля обетованная.

– Эй, Герби, ты куда подевался?

Рядом стоял его брат Клифф в лихо заломленной на один глаз желто-красной фетровой шапочке с козырьком и с монограммой «ЛМ».

– Привет, Клифф, а ты куда подевался? Откуда это у тебя такая шапка?

– Парень из моей хижины дал. У нас там законные ребята.

– Это какая хижина?

– Двенадцатая. Пойдем к нам. Я им рассказывал про тебя.

Герби встал и начал выбираться, потом вспомнил:

– Дядя Смугл, можно выйти?

Вожатый, уткнувшийся носом в увесистый том под названием «Сравнительное литературоведение. Третий год обучения», промычал что-то в знак согласия. Герби выбрался в проход.

– Чего ты тут делаешь с этими малявками? – понизил голос Клифф. – Они и на средних-то непохожи.

– На каких еще средних?

– Вот я – средний. И в моей хижине все – средние. Есть малыши, младшие, средние, старшие и самые старшие.

– А-а, голова садовая, вспомнил. Клифф, знаешь что? Эти малявки – младшие. Младшие! Тут один вообще из пятого класса. Меня сунули к младшим!

Слово «младшие» Герби произнес, как церковник произносит «безбожники», южанин – «янки», а миллионер – «большевики».

– Да это ошибка, – сказал Клифф. – Пойдем расскажем моему вожатому. Вот увидишь, он переведет тебя к нам.

Сдвинув шапку на затылок, чтобы видеть обоими глазами, Клифф повел брата почти в самую голову вагона, где в окружении мальчишек сидел рыжий вожатый по плаванию.

– Я в хижине у дяди Ирланда, – с гордостью пояснил Клифф. Герби оглядел ребят своего возраста (и потому более рослых, чем он), которые смеялись и шутили с запевалой. Ему отчаянно захотелось войти в их дружную компанию.

– Вот, дядя Ирланд, – сказал Клифф, – это мой двоюродный брат Герб, про которого я рассказывал.

– А, привет, вундеркинд, – радушно отозвался дядя Ирланд. (Между прочим, по-настоящему дядю Ирланда звали Абрам Потовский.) – Значит, это тебе одиннадцать лет и ты учишься в восьмом классе.