— Вот оно что…

Маша присела на краешек стула и заглянула снизу в опущенное лицо Вани.

— А отец ваш кто был? Тоже купец? Или помещик?

Ваня отрицательно покачал головой и взглянул на Машу. Она смотрела на него без улыбки, так серьёзно и понимающе, что он, совершенно неожиданно для самого себя, сказал шёпотом:

— Да нет… Деревенские они… Были бы они живы, вот я был бы рад! Жил бы с ними в деревне, — там весело!.. — и вдруг, спохватившись, испуганно прибавил: — Ты только дяде не говори, что я так сказал!

— Никому не скажу, — тоже прошептала Маша. — Отчего же они умерли?

— Мать, — когда я родился. А отца ёлкой придавило, когда у дяди для завода лес валили.

Маша чуть приподняла брови.

— Он что же? У родного брата в работниках был?

— Ну да… Мы же бедные были.

Маша резким движением поднялась со стула.

— Смотри, Ваня, не забывай отца!

И она быстро вышла из комнаты.

А Ваня стоял растерянный, ошеломлённый — и улыбался.

Шли дни, недели, месяцы. Строго размеренная жизнь однообразно текла в доме Харчевых. Но для Вани она сейчас шла совсем, совсем по-новому. Правда, никаких «приключений», о которых он мечтал, так с ним и не случилось, но «тайна» в его жизни появилась. Этой тайной была его всё крепнущая дружба с Машей.

Ваня, сколько себя помнил, рос одиноко. Дядю своего он не любил и боялся. Адель Львовна следила только за тем, чтобы он был хорошо одет и вёл себя «прилично», а больше ей дела до него не было. Она была занята только собой. Старые слуги жалели «сироту», но говорить с ними было не о чем.

Товарищей у него не было. Играть с деревенскими ребятами строго запрещала тётка, — ещё наберется от них грубостей и всяких «неприличий»! Соседи-помещики гнушались знакомством с «серым купчиной» Харчевым. Скучно жилось Ване.

Выручали книги. За кабинетом дяди, в просторной и светлой комнате, сохранилась библиотека покойного отца Адели Львовны. Большая часть книг была на иностранных языках, но много было и на русском. И с того дня, как Ваня напал на маленький, незаметный шкафчик в углу библиотеки с сочинениями Майн Рида, Жюля Верна и Марка Твена, уроки с Петром Петровичем пошли из рук вон плохо.

И тут-то в его жизнь вошла «двойная» Маша.

Как-то само собой получилось, что внизу Ваня был для Маши «барчук» и «вы», а в мезонине «Ваня» и «ты». И мальчик, никогда не знавший материнской ласки, всей душой потянулся к тихой и приветливой Маше. И была для него особенная прелесть в том, что об этой дружбе никто не знал.

Весь день Маша бесшумно возилась внизу. Убирала комнаты, подавала на стол, что-то крахмалила и гладила. В течение дня они несколько раз встречались с Ваней. Строгая, спокойная, она почтительно, без улыбки, уступала ему дорогу, подавала ему кушанье, выполняла его мелкие приказания. И Ваня как будто не замечал её. Но вечером, закончив дневные дела, она уходила в мезонин, и они вместе готовили уроки, причём Маша проявляла необыкновенную любознательность и не успокаивалась до тех пор, пока они оба не знали заданный урок одинаково хорошо. Ваня часто сердился, отказывался заниматься, но Маша была неумолима:

— Кои-то веки смогу чему-то научиться, а ты не даёшь! Ну, не хочешь, — не надо, только тогда и книжек мне своих не рассказывай, слушать не стану!

Этого Ваня не мог допустить. Рассказывать Маше всё, что он прочёл, пока она работала внизу, стало для него потребностью. Они вместе горячо обсуждали события и поведение героев книг, часто спорили, и это было так интересно! Приходилось уступить и снова садиться за учебник.

Адель Львовна не могла нахвалиться новой горничной, но и она скрывала это от мужа. И она, и Ваня знали: дядя будет рад придраться к любому поводу, чтобы назло жене прогнать Машу, и они оба за неё боялись. Но повода не находилось.

А Пётр Петрович удивлялся: его ученик стал хорошо учиться!

Как-то у Харчевых обедала гостья, жена богатого купца, тоже бывшая институтка. Когда Маша, обнеся всех вторым блюдом, вышла из столовой, гостья эта посмотрела ей вслед и вполголоса спросила:

— Где вы достали такую горничную? Прекрасно выдрессирована!

«Точно про собаку», — возмущённо подумал Ваня.

— Графская выучка, — буркнул дядя сердито.

— Вы говорили, она вас и причёсывает, Адель Львовна? — продолжала гостья.

— Да. А что, хорошо?

— Прелестно! Как у лучшего парикмахера! Вот золотые руки!

— Нам нужны здоровые бабы-работяги, а не графские финтифлюшки! — отрезал Харчев.

Адель Львовна покраснела и зло глянула на мужа, а гостья вдруг необычайно оживилась.

— Кузьма Кузьмич! Адель Львовна! Если она вам не подходит, — уступите её мне! Вы ей какое жалованье платите? Я готова дать ей вдвое…

У Вани захолонуло сердце, он поперхнулся и низко опустил голову.

— Мы прислугами не торгуем, сударыня, — грубо оборвал гостью Харчев, — нам она самим нужна, заплатить вдвое и у нас хватит.