— Вот что, мальчик, — очень твёрдо заговорила она, — сейчас не время и не место для таких разговоров. Ты тяжело болен, и тебе нужен полный покой. Не смей сейчас думать ни о чём, слышишь? Но знай, — придёт время, и я тебе всё расскажу о себе.

— Всё? — переспросил Ваня.

— Всё, Ваня, обещаю. Но ты не торопи меня и ни о чём раньше времени не спрашивай. А теперь успокойся и изволь спать.

— Посиди около меня, Маша. Положи мне руку на голову. Она холодная, это хорошо… — прошептал Ваня.

— Может быть, холодный компресс?

— Нет, нет! Только твою руку, Маша…

— Ладно, мой мальчик, спи!

Ваня заснул сразу.

Когда Ваня встал с постели, оказалось, что за болезнь он вытянулся так, что был уже одного роста с Машей. Это очень забавляло его, и он то и дело заставлял её мериться с собой. Забавляло это и Адель Львовну: наконец нашлось интересное для неё дело — Ване все костюмы стали малы, надо шить новые! В доме появился портной и куча заграничных журналов; а это ли не увлекательно? Ваня очень уставал от примерок, но спорить не смел. Дядя Кузьма начал было возмущаться, но махнул рукой; ему было не до того, — на заводе разворачивались большие дела.

Однажды за обедом он сказал:

— Ну, Ванька, пора тебе с заводом ознакомиться. Подрастёшь, — мы, брат, с тобой такие дела развернём! Для первого раза поедешь со мной на завод на молебен. Посмотришь, как дядя для тебя старается, — всё же после меня тебе, дураку, достанется. Радуйся, что у меня родного сына нет; а я от тебя ни разу даже «спасибо» не слыхал за всё моё добро!

— Спасибо, дядя, — робко прошептал Ваня и опустил глаза.

— То-то! Расширяю я завод. Не хватает мне в деревне рабочих, из города ещё привезу. Вот для них барак и строю. В пятницу праздник, освящать будем, на молебен поедешь со мной.

— Хорошо дядя, — сказал Ваня, хотя ему совсем не хотелось ехать.

После обеда, когда Маша причёсывала Адель Львовну, та сердито говорила стоявшему перед ней Ване:

— Ну вот, «молодой хозяин», поедешь свою собственность смотреть. А я уж тут никто. Обо мне и речи нет! Одеваю, учу уму-разуму, — а что я от этого мальчишки вижу? Весь в дядюшку! Мужики они мужиками и останутся, как ни учи! Господи, какая я несчастная!

Ваня стоял, до крови закусив губу и опустив глаза. А Маша тихо сказала:

— Вы меня простите, барыня, если я спрошу… Вы же знали, за кого замуж идёте?

— А что мне было делать?! — Адель Львовна резко повернулась к Маше, и волосы её рассыпались из Машиных рук. — Как ты не понимаешь?! Впрочем, где тебе понять! Умер отец, и оказалось долгов у него больше, чем стоит и это имение, и дом в городе. Что же, мне по миру идти? Кузьма Кузьмич и дом, и имение выкупил. Теперь всё его, а не моё. Разве я этого ожидала… А что бы ты делала на моём месте? Ну, чего молчишь? А, Маша! Что?

— Работать бы стала, барыня, а за немилого бы не пошла, — спокойно ответила Маша, снова принимаясь за причёску.

— Ну вот! — раздражённо сказала Адель Львовна. — Я же говорю: где тебе, мужичке, это понять! Ты не привыкла жить в роскоши, а я… Причёсывай!

— Извините, барыня, если не так сказала, — с едва уловимой усмешкой прошептала Маша.

— А ты чего здесь торчишь, «молодой хозяин»? — со слезами в голосе заговорила Адель Львовна. — Как вы оба мне надоели! — И она расплакалась.

В пятницу утром, когда Ваня уже собрался спуститься вниз, чтобы ехать с дядей на завод, в его комнату быстро вошла Маша.

— Ваня, — заговорила она спеша, — я тоже просилась на молебен. Не отпустили… Ваня, исполнишь мою просьбу?

— Конечно! А что?

— Будешь завод осматривать, зайди в старый барак… только чтобы дядя не знал… Найди там рабочего Семёна Петрова; это тётин крестник. Спроси его, не знает ли он, как здоровье моей тёти… Сделаешь, Ваня?

— Непременно! Как-нибудь да удеру от дяди!

— Ох, не хватились бы там! — и Маша быстро выскользнула из комнаты.

Ваня глядел ей вслед. Впервые видел он Машу такой встревоженной; да, тётя… что за тётя? В последнее воскресенье Маша вернулась какая-то странная… Во что бы то ни стало надо попасть в старый барак!

— Ванька! Готов? Ещё ждать тебя! — раздался снизу сердитый голос дяди.

— Иду, дядя Кузьма!

Они вернулись с молебна прямо к обеду. И так неохотно отвечали оба на расспросы Адели Львовны, что она перестала спрашивать и только переводила взгляд с раздражённо-мрачного лица мужа на побледневшее лицо Вани. Ваня сидел опустив глаза и почти ничего не ел. Маша, как всегда, прислуживала с непроницаемым видом.