— Да будь ты проклят, злыдень! — только и успела прокричать Путислава, когда воины поволокли ее из дома, и еще долго звучал в ушах Владигора этот крик, но холодным оставалось его сердце, желавшее лишь великой власти.

Уж как прознала Любава о том, что Путислава схвачена у мельницы и приговорил ее Владигор к смертной казни, то одной Мокоши, покровительнице женщин, известно было. Еще не занялся рассвет, а Любава уж прибежала к домишку, где под караулом томилась в ожидании смерти Путислава. Когда два воина ей путь загородили, сказала им грозно:

— Что, княжеской сестры не узнаете?! А ну-ка копья прочь!

Стражники тотчас пропустили Владигорову сестру, Любава же, войдя в горницу, присела на постель, на которой лежала Путислава в темноте.

— Что, сродственница, доигралась? — спросила Любава, нежно взяв за руку Путиславу. — Супротив самого Владигора идти решила?

— Не Владигор он, — едва слышно отвечала Путислава. — Силой нечистой он проникся, замысел его я разрушить хотела, за это ждет меня злая казнь поутру. На сто кусков разрезать обещали. Где в наших землях видели такие казни? Красомзлодеем они измышлены, и брат твой злодею служит.

Любава помедлила с ответом, потом сказала:

— Казни твоей не допущу, а Владигору верю, как самой себе. Заблудился он только. Беги из стана, Путислава. Шубу мою надень, убрус. Воины видели меня в одежде этой — тебя пропустят.

— А ты как же?

— Обо мне не беспокойся. Неужто Владигор меня, сестру свою, решится наказать? Беги отсюда! Рядом с моим домом войдешь в конюшню, выбери коня, который понравится тебе. Скачи куда глаза глядят, только подальше от Владигора. Не шутит он — на рассвете, как обещал, казнит жестокой казнью, хоть и будет потом жалеть об этом.

Любава силой Путиславу с постели подняла, голову своим убрусом обвязала, на плечи ей накинула шубейку, поцеловала в обе щеки.

— Ну, иди. Пусть Мокошь тебе в дороге помогает.

Путислава руку Любаве поцеловала и вышла на крыльцо. Стража, пребывая в полудреме, на женщину, обряженную в Любавину одежду, взглянула мельком, не задержала, и Путислава беспрепятственно скрылась в темноте ночной.

Под городской стеной уже была тайно выкопана нора большая, десять дубовых бочек с зельем поместилось в ней, для поджога пороха не хватало только одной вещицы. Крас, следивший за работами, спросил у Владигора с ухмылкой:

— Ну, ван, как бы ты поджег сей порох, чтобы самому на воздух не взлететь?

Владигор подумал. Ответил чародею не сразу — не хотелось в грязь лицом ударить.

— Как? А сеном сухим обложил бы, валежником. Загорится дерево, а после и бочки займутся.

— А ведь нам надо бочки землей накрыть, чтобы неприметны были для стражи городской. Как же твой хворост будет под землей гореть? Погаснет, на бочки не перекинется. Не годится твой способ. Пошли-ка, покажу тебе, как нужно изготовить веревку огненную, способную под землей гореть неприметно.

В доме Владигора Крас взял горшок. Бечева пеньковая в сорок локтей длиной была уж приготовлена. Рядом с горшком мешки с селитрой находились, с серой, измельченным углем ольховым. В горшок чародей немного плеснул водицы, после сыпанул селитры, серы и угля. Бечевку погрузил в раствор, поставил на огонь и стал нагревать смесь, палочкой помешивая.

— Поварится, поварится веревка да и примет в себя пороховой состав. По бечевке побежит огонь — не угасишь, не остановишь. Только и будет потрескивать, искры извергая!

Когда выкипела в глиняном горшке влага, Крас осторожно извлек из горшка веревку.

— Ну вот, ван, пусть теперь подсохнет, и можно начинать!

— Сегодня утром? — Не терпелось Владигору стать обладателем столицы Грунлафа.

— Коли хочешь, на рассвете иди на приступ, только воинов, думаю, тогда пора скликать. Растолкуй им хорошенько, что теперь не будет ни ям с кольями, ни частокола. Проломим стену так скоро, что и моргнуть твои ратники не успеют. А там — врывайтесь в город да режьте всех, кто встретится на вашем пути. Только помни — уж если задумал стать императором, жалость к врагам изгони из сердца своего.

…Синегорцы выходили из землянок хмурые. Князю своему верили немногие, но роптать не смели, да и велел говорить Владигор младшим командирам так: «На этот раз промашки не будет. Точно в открытые ворота войдете в Пустень. Князь на три дня отдал столицу Грунлафа в ваше распоряжение, а в городе и бабы, и запасы пищи, и мед, и пиво, и теплые жилища. Не жалейте пустеньцев — лишь одних себя жалейте!»

И снова по приказу Владигора повыбивали донышки из полутора десятков бочек с крепким медом, и уж подходили синегорцы к Пустеню радостные и возбужденные и меж собою говорили так: