Княгиня знала о добрых свойствах души Владигора, но теперь она видела перед собой жестокое, неумолимое существо, готовое на все.

Не с ненавистью, а с горечью взглянула Крылата на Владигора, подошла к стене и отбросила занавес. Откинув крышку небольшого сундука, она достала оттуда ключи и резко сказала Владигору:

— Идем! Я все отдам тебе!

— Ну, так-то лучше, княгинюшка. Тебе на пользу! — со смехом сказал Владигор и вышел вслед за повелительницей Пустеня, теперь не принадлежавшего ей.

Они долго шли по переходам дворца, покуда Крылата не остановилась рядом со стеною, ничем не отличавшейся от прочих стен.

— Я могла бы не отдать тебе сокровища моего мужа, Владигор. Никто не сумел бы их разыскать, кроме Грунлафа и меня. Но я знаю, что они сослужат тебе дурную службу, а поэтому владей ими безраздельно.

Отодвинув пластину на стене, Крылата просунула ключ в замок. Часть стены отошла внутрь, и Владигор, захвативший с собою факел, увидел сундуки. Они были очень похожи на те, что стояли в сокровищнице ладорского дворца, но ему сейчас казалось, что он стал обладателем совершенно необыкновенных богатств, способных превратить его во властелина мира. Князь шел мимо сундуков, поднимая крышки, но блеск прекрасных вещей почему-то не радовал его.

А у входа в сокровищницу стоял Крас, но он был серьезен, как никогда. Чародей считал, что все происходящее здесь, в этом городе, в этом дворце, столь естественно подчинено законам природы, что поведение Владигора нельзя ни ругать, ни как-то поощрять. Крас даже не испытывал радости от внушенной Владигору мысли стать императором.

Разве можно хвалить людей за то, что они приходят к завершению пути, на который их толкнула мать-природа?

Крас, сидя за столом наедине с Владигором, то и дело тянулся рукой к блюдам с яствами, брал то марципаны, то моченые яблоки, то ломоть соленого арбуза, а порой вдруг решал отведать вареные в патоке сливы. Но чаша для огрызков, поставленная рядом с ним, все наполнялась и наполнялась едва надкушенными лакомствами, которые колдун с брезгливым выражением на лице бросал, едва попробовав. Потом, уже и вовсе с гримасой отвращения, он сказал:

— Нет, ван, ваши народы питаются так дурно, так невкусно, что у вас, на мой взгляд, и не может быть нормального управления государством. Все зависит от пищи: хороший правитель должен питаться гораздо лучше, чем его подданные. Я полагаю, что всю эту пакость жрут и твои подданные. Не так ли?

— Верно, князья не разнятся в пище с простолюдинами, — отчего-то краснея, ответил Владигор. — Просто наш стол обильней.

Крас отшвырнул в угол горницы недоеденное медовое яблоко и презрительно рассмеялся:

— Наполнить желудок гадостью еще не означает по-настоящему насытиться, ван. Таким, как

ты, нужно питаться изысканными блюдами. Наш император, чтобы чувствовать себя здоровым и бодрым, съедает ежедневно кусок плавника акулы, содержимое морского ежа, десять каракатиц с водорослями, морских гребешков дюжины две и выпивает две ложки оленьего мускуса. Ой, всего не перечислить! А народ — на то он и народ! — ест по бедности своей всякие отбросы: растирает в кашу ласточкины гнезда, жрет лягушек, змей, собак. Думаешь, все это от избытка вкуса происходит? О, нет — народ китайский не способен прокормить себя плодами земли, вот и нужно как-то пробавляться…

— Но синегорцы сыты, — возразил Владигор. — Мы — хлебопашцы, и земля способна прокормить нас.

Крас махнул рукой:

— Ах, я не о том! Ты обязан есть то, что ест наш император. Его пища и тебе ума прибавит, но… но даже богатой казны, что обрел ты в Пустене, не хватит для обеспечения настоящего императорского стола!

— Неужели?

— Конечно! Зимою ты должен есть дорогие фрукты, растущие только в наших, теплых краях, да и моря, где водятся животные, о которых я говорил, очень далеко от твоих земель. Боюсь, ты будешь похож на красивого коня, который ходит по заснеженной земле. Ходит месяц, ходит другой, а потом его лоснящаяся, холеная шерсть тускнеет, начинает свисать клочьями, выпирают ребра… Вот так и ты, ван, без достаточного прибытка, необходимого для императорского стола, станешь шелудивым конякой, не способным повелевать не только табуном, но и завалящей кобылой.

— Да что же мне делать? — спросил смущенный Владигор, полагая, что, завладев Пустенем и казной Грунлафа, он вполне бы мог и отдохнуть, отстроить город, сильно поврежденный при штурме, умиротворить синегорцев вольницей и ничегонеделаньем.

— Что? Да ты забыл о мести, ван, о возвращении Ладора! Ты должен удвоить свои богатства, которые покуда не составляют и десятой доли сокровищ Сына Неба! Вот и придется тебе всю жизнь питаться недожаренной свининой, портя свой желудок, уподобляясь быдлу!

Владигору нечего было сказать в ответ. Собравшись стать императором, он и впрямь не должен был отказывать себе ни в чем, а чародей вдобавок заговорил о том, что так мучило его последнее время.

— Знаешь, Ли Линь-фу, — сказал угрюмо Владигор, — я не о каракатицах и морских ежах мечтаю. Подаренное тобой оружие дает мне силу. Пусть не стану я императором, но народ синегорский, пожив в Пустене, слышу, уж мечтает о родине, и возвратиться в Синегорье, в то время как Пустень останется за мной, — вот что будет местью Грунлафу и союзникам его! Молю тебя, расскажи, как мстят в твоей стране! Или желание расквитаться с обидчиком неведомо сердцам китайцев?