Он посмотрел на меня удивленно, потому что не понял моих слов. По выражению моего лица он догадался, что я боюсь.

— Успокойтесь, море гладкое как масло.

— Правда? Как кипящее масло?

Я показал на ветер, закручивавший гребни волн.

Он пожал плечами, позвал на подмогу Хабиба и Хатима, и втроем они стали грузить машину на палубу.

Во время этой операции я не мог оторвать взгляд от волн. От одного только взгляда на пляшущую неустойчивую поверхность воды я испытывал дурноту.

Упав духом, я сел по-турецки, чтобы помассировать себе лодыжки. Деликатное покашливание, потом более отчетливое, хотя и робкое, сообщили мне о присутствии отца — он стоял позади меня на причале.

— До встречи, сын, я жду тебя на том берегу.

— Нет!

— Иракец на корабле — это такая же нелепица, как курица у зубного врача или шотландец на благотворительном балу.

— Проводи меня, пожалуйста.

— Я непривычен к морю. Боюсь встать на смену этим кретинам Хатиму и Хабибу, которые за две недели заблевали все вокруг.

— Но, папа, тебя не может тошнить, ты же умер.

— Умереть — не значит избавиться от дурных воспоминаний. Напротив, ты становишься пленником дурных воспоминаний. Ты ни за что не заставишь меня взойти на эту посудину, и точка. Встретимся на той стороне. Я доберусь в Египет своим путем.

Он поспешно скрылся, ускользая от меня.

— Отплываем! — прокричал дылда с прожаренной солнцем кожей.

Две пары рук вырвали меня из оцепенения и швырнули на палубу.

Неоднократно выругавшись и разок помолившись, моряк запустил мотор, Хабиб и Хатим тем временем отвязывали швартовы. В соленом воздухе витал острый запах бензина.

Суденышко стало крениться, ерзать, переваливаться с боку на бок. Плюясь, сопя, хрипя, оно рывками продвигалось вперед, удаляясь от причала. Оно медленно заворачивало вбок. Мне казалось, оно хрупкое, как скорлупка ореха, и не сможет разрезать мелкую рябь, однако я успокоился насчет себя, ибо не слишком мучился от того, что покинул землю.

Потом мотор заурчал, судно набрало скорость, наклоны корпуса стали медленнее, дольше, коварнее. Я, чувствовал, как меня поднимает к небу, — на секунду у меня возникло хмельное ощущение, как будто я стою на носу исполинского судна славной и гордой фигурой, свысока взирающей на океан, и не было страха, и мир готов был лечь к моим ногам, — но тут сердце выпрыгнуло из груди и оказалось у меня на губах.

Я рухнул на палубу, зашелся икотой, горлом пошла желчь. Руки и ноги не слушались меня. Я застыл. Паралич свинцом сковал меня.

— Господи, умертви меня! Немедля, Господи! Немедля!

В этот момент чья-то рука ухватила меня за плечо и повернула к себе: я увидел ухмылку на лице Хабиба, который, хихикая, предлагал мне опиум.

Без колебания я мигнул.

Он протянул мне трубку. Я с жаром втянул воздух и почувствовал, как быстро становлюсь легче.

На пятнадцатой затяжке, в такт наступившему блаженству, суденышко взмыло над волнами, напрягла паруса и устремилось к звездам, держа курс прямо на луну.

Мы парили.

Хабиб хохотал.

Мы оставили зловещий океан и плыли в небесах. Суденышко больше не бросало.

Когда мы поравнялись с одиноким пухлым облаком, лениво парившим в пустоте, оно вздрогнуло от удивления, завидев нас, подобралось от страха и умчалось проворнее пескаря.

Хатим закричал ему: «Мэн, оу, мэн!» — но облако не обернулось.

Немного погодя ко мне с нежной улыбкой склонилась луна, глаза у нее были как у моей матери, а губы — как у Лейлы. Кажется, луна хотела даже поцеловать меня, но порыв ветра подхватил наше судно и помешал ей.

Что было дальше, я не помню…

Неделю спустя Хабиб и Хатим в полубессознательном состоянии доставили меня на место, в замызганный гараж на окраине Каира, столь обширного, шумного, людного, столь богатого крепкими и разнообразными запахами, что я тут же принял эту окраину за центр города.

— Ну, бывай, мэн, приятно было познакомиться.

— Прощай, Саад. Жаль, что не хочешь работать дальше, у нас вышла классная команда. Мой совет: не пробуй больше опиум.

— Не надо, мэн, не стоит. Слишком уж тебя вставило…

— Ну, ты тащился… По максимуму… Даже завидно стало, а?

— Да уж, мы позавидовали, мэн, это точно!

— Ну, если передумаешь, мы едем обратно в Багдад через неделю. О'кей? Через неделю. А так, привет отцу.

— Да, мэн, обнимай папашу. Клевый старик, да… Блин, вот уж была покатуха!

Чтобы наверняка с ними больше не встречаться, я брел несколько часов подряд куда глаза глядят, с одной незнакомой улицы на другую, по дорогам на сваях, висящим над другими дорогами, вдоль бесчисленных блочных домов с недостроенными верхними этажами, где с годами появятся новые этажи, — шел, стараясь стереть из памяти все приметы места, где меня оставили.