— Да уж, сынок, не думал я увидеть тебя в подобном притоне…

— Ну наконец-то, папа. Где ты был?

— Мне нельзя отвечать на такие вопросы.

— Как приятно видеть тебя после стольких недель! Ничего, что ты попал со мной сюда?

— Отнюдь, это меня забавляет… Хоть раз ты привел меня в забавное место! Мне никогда при жизни не случалось бывать в таких местах.

— Это точно! В Ираке такого не было.

— Как знать… Зарабатываешь помаленьку?

— Так себе. Как работаю, так и зарабатываю. Иногда дают на чай.

— Саад, плоть от плоти моей, кровь от крови моей…

— Нет, папа, хватит речей, хватит нравоучений. Я здесь не делаю ничего плохого.

— Нет, плохого ты не делаешь, ты вообще ничего не делаешь. Ни-че-го. Нельзя ругать тебя за то, что ты делаешь, можно просто пожалеть о том, что не делается.

— Моя судьба в подвешенном состоянии, папа, я жду приема в Бюро ООН, а до того надо же мне что-то есть? И потом, я посылаю деньги маме в Багдад.

— Это правда…

Облокотившись о барную стойку, папа, хотя и невидимый для женщин, невольно принимал гордый вид и залихватски поглаживал усы.

— Ой, смотри, вон та толстуха с оранжевыми волосами. Она тебе не напоминает мадам Узабекир? Невероятно! Ты не можешь подойти спросить у нее, не родственница ли она им? Я припоминаю, что у мадам Узабекир была сводная сестра в Египте. Сходи узнай.

— Да что я, по-твоему, ей скажу? Призраку моего отца показалось, что вы напоминаете мадам Узабекир?

— Ну да, просто копия!

— Папа, она подумает, что я либо сумасшедший, либо клею ее.

— Ну не съест же она тебя.

Нравственные сомнения не мешали папе с огромным удовольствием ходить со мной в дансинг. Вспоминая эти месяцы, проведенные в «Норе», я с трудом узнаю себя, я различаю не Саада вчерашнего, не Саада сегодняшнего, а какое-то промежуточное существо, никак не связанное с моими целями, не чувствительное к прелестям матрон, которых я приглашал на танец, вежливое, аккуратное, деловитое, — я жил как бы рядом с собой. Раз я решил пройти Каир как остановку на пути в Лондон, то проживу свою жизнь в Каире именно так. Единственно важным делом была встреча в ООН.

Наконец время настало. Когда в Верховном комиссариате по делам беженцев я увидел свое имя, вывешенное в списках на стене, — с датой, часом, номером кабинета, — я думал, от радости потеряю сознание. Вера ослепляла меня, теперь мне точно выпадет удача, я получу статус беженца.

Утром в день встречи Буба изображал тренера.

— Грузи лодку по максимуму, Саад, делай упор на ужасы, преувеличивай, заимствуй наши несчастья, мои, моих товарищей, бери все себе. Иначе этим людям из ООН покажется, что всегда есть кто-то несчастнее тебя.

— Буба, мне не хочется лгать.

— Саад, ты сейчас сдаешь не на диплом честного человека, а на удостоверение жертвы. Главное — не выглядеть плохим беженцем, искателем выгоды.

— Я считаю, мне хватит и правды, чтобы получить статус беженца.

— Саад, не будь глупцом. Если людям из ООН объяснять, что бежишь от бедности, что хочешь отыскать работу и помогать деньгами семье, ты их не заинтересуешь. Им нужен спектакль, политические скандалы, убийства, геноцид, диктаторы с их армиями головорезов, с мачете или автоматами наперевес. Если просто сказать, что подыхал от голода и отчаяния, — этого мало. Смерть с косой, голод, нестабильность, отсутствие будущего — это их не впечатляет!

— Я не солгу ни единым словом. Я покинул Ирак, потому что ищу жизни прямой, без компромиссов.

— Устал я от тебя. Дай-ка мне лучше мои двадцать процентов.

— Вот.

— Что? Это все?!

— Я жиголо по минимальной ставке, я тебя предупреждал. Жиголо без каких-либо амбиций. Чтобы получать крупные бумажки, надо было…

— Но раньше-то господин Саад Саад приносил побольше! А ведь господин Саад Саад тоже не спускал штаны, насколько мне известно?

— С тех пор как я возместил твои расходы, я беру только трех клиенток, а потом сижу и слушаю музыку.

— Я знал, что у тебя нет таланта, но чтобы настолько!

— Буба, у тебя тоже нет таланта сутенера!

— У меня?

— Да. Иначе ты давно бы уже снял ремень и отстегал меня до смерти.

— Спешу тебе заметить, что только последний мудак стал бы носить ремень с тренировочными штанами! И все же ты прав, мы с тобой так и остались любителями.

Он тяжело вздохнул, потом добавил, гибко распрямившись:

— Послушайся меня хотя бы в одном. Оденься на свою встречу бедняком, а не жиголо. Даешь слово?

Открыть дверь кабинета номер 21, где ждал меня чиновник из ООН, который должен был решить мою участь, я смог только со второй попытки.

В первый раз, уже собравшись постучать, я вынужден был остановиться, ибо почувствовал, что слабею. Ужас! Панический страх от встречи лицом к лицу, страх провала… В одно мгновение тело мое покрылось потом, горло охватил спазм, я засмердел. Не раздумывая, я бросился в туалет, выдал свой обед и вытерся туалетной бумагой.

Стоя перед висящим над раковиной зеркалом, я видел Саада — бледнолицего, с унылыми губами, усталыми веками, — потом я сполоснул руки и увидел, как сзади появился отец.