Я напоил парня опием, привязал его к столу. Вскрыл живот, прошил кровящие сосуды кожи и мышц. Вот и желудок. Я вскрыл его и увидел застарелую, так называемую каллёзную язву по большой кривизне. Выход один — резекция желудка, по крайней мере — одной его трети.

Я с головой ушёл в операцию, лишь время от времени добавляя парню в рот настойку опия — совсем немного, по две–три капли. Спиртовой раствор опия хорош тем, что быстро всасывается изо рта, не попадая в желудок.

Наконец операция закончилась. Парня унесли слуги, а я вытер пот со лба и вымыл руки. Подробно рассказал Джафару, что сейчас больному нельзя давать питьё и еду, и пообещал осматривать его ежедневно.

Второй сегодня была женщина с запущенной варикозной болезнью вен на ноге. Здесь уже было полегче — всё-таки не на брюхе оперировать. Закончил уже далеко за полдень.

Перед уходом я попросил у Джафара деньги.

— Давай я их тебе потом отдам, к пятнице.

— Нет, день я отработал, отдай заработанное.

С недовольным видом Джафар отсчитал пятьдесят акче. Интересно, сколько же он взял с больных? Я подозревал, что он делится не честно — не так, как мы договаривались. Ладно, начало положено, я вновь занимаюсь любимой работой и зарабатываю деньги.

— Вот что, Юрий, прошу тебя — смени одежду. Твоя уж очень бросается в глаза. Я дам тебе слугу, он поможет выбрать её на базаре.

Хм, об этом я не подумал. Вместе со слугой — смышлёным подростком, мы пошли на базар. Я купил восточную рубашку свободного покроя, ярко–синие шаровары, расшитый халат, тюбетейку и что самое смешное — туфли из кожи с загнутыми носами.

Когда я заявился в таком виде на корабль, вахтенный матрос меня не сразу признал и не хотел пускать на судно, а команда потом хихикала в кулак при встрече со мной. Зато на улицах Стамбула меня принимали за своего и не обращали на меня никакого внимания.

Каждый день я оперировал, проводя две, а то и три операции, за исключением пятницы. У мусульман это был священный день, когда всякие работы воспрещались.

Прошёл месяц, мне удалось сколотить изрядную сумму серебром. Одно беспокоило — купцы заканчивали продавать товар. Вскоре закупят местные товары, и — в обратный путь. Торговля у купцов шла бойко, и они уже мысленно прикидывали прибыль. У меня же ситуация была с точностью до наоборот. С каждым днём больных становилось больше, а с ними — и денег. Я не был ограничен в выборе, брался за всё, кроме уж совсем безнадёжных случаев.

Слава Джафара росла как на дрожжах, и он ходил, плотоядно потирая руки. За месяц, что мы стояли в Стамбуле, его состояние выросло, и я предполагаю, значительно больше моего — если уж у меня было полмешка серебра.

«Может, вложить деньги в товар да выгодно продать потом на Руси?» — мелькала мысль. Но я её отгонял — ну нет у меня торгашеской хватки, прогорю и останусь ни с чем. Нет уж, лучше вернусь с серебром. Дом свой можно будет купить в другом городе — побольше, чем Муром, например — в Пскове или Новгороде, а может, и в Твери. В Рязань мне дорога закрыта. А Москва с её Александровской слободой — самое сердце опричнины — так туда соваться и вовсе не след.

А в один из дней случилось необычное — у дома Джафара прозвучал и стих цокот копыт. Слуга пошёл открывать и вернулся, причём шёл странно — спиной вперёд, подобострастно сгибаясь в поклоне. Увидев гостя — толстого и низкого турка в феске с густыми усами, Джафар чуть не перевернул пиалу с чаем, опрометью кинулся во двор, склонился в глубоком поклоне и проводил гостя в дом. Кто это такой, я не знал, и о чём шла беседа, мне было неведомо.

Дверь вдруг резко распахнулась, и быстрою походкой вошёл Джафар. Это было что-то новенькое — обычно он ходил степенно, торопиться было не в его стиле. Почти с порога он стал ныть и заламывать руки:

— Я так и знал, что этим всё кончится, видно Всевышний отвернулся от меня, а всё ты! — Он показал пальцем в мою сторону.

— Да что случилось, объясни.

— Ты знаешь, кто посетил мой скромный дом? Сам каймакам!

— А кто это?

— Неверный, ты не слышал имени помощника великого визиря, самого досточтимого Мехмеда Соколлу?

— Нет, не слышал.

— О горе мне, работал себе спокойно, лечил больных, пусть и не таких сложных. И вдруг появляешься ты на мою голову.

— Да что случилось, Джафар?

— Нам отрубят головы, я уже чувствую на своей шее саблю палача.

— Джафар, хватит плакаться, скажи — в чём дело?

— У дочери самого великого визиря болит живот, уже второй день, и ей становится всё хуже.

Придворный лекарь помочь не смог, и утром его посадили на кол. Каймакам, наслышанный о моём умении по разговорам среди придворных, предложил визирю испытать меня. Горе мне, горе! — чуть не завыл в голос Джафар.

— Так в чём беда, Джафар? Едем!

— Ты что, не понимаешь? Если дочь визиря умрёт, нам отрубят головы!