В то лето черная жижа полилась из труб «Фробишера», стоявшего вниз по холму. Дни выдались жаркие, столбик термометра перевалил далеко за отметку девяносто. Животные заползали в тень. Дети краснели как раки в своих комбинезончиках. Болезненные горожане покупали маски с угольными фильтрами, чтобы защититься от избытка озона. Продажи мороженого и пива выросли вдвое — как и лекарств от простуды и гриппа. Газоны на Адмирал-драйв потрескались на солнце, а трава превратилась в клочковатую солому. Все водные потехи на участках приказано было отключить. Фонтаны замолчали, пруды пересохли. Больницы были набиты битком. Умирали старики. А на телевидении вспыхнула эпидемия спиритических программ, оккупировавших все каналы.

Колетт угрюмо смотрела все программы подряд, обвиняя медиумов в неприкрытом жульничестве и подлоге, кляня тупость зрителей в студии. Совершенно безответственно, сказала она, вбивать людям в головы, будто так можно общаться с мертвыми. В дни, когда они с Эл только познакомились, сразу после гибели принцессы, клиенты корчились, если на них показывали пальцем, извивались в своих креслах, отчаянно желая спихнуть послание на соседа справа, слева, спереди или сзади. Но теперь они приходили на шоу, уже обработанные телевизионщиками, и дождаться не могли своих посланий. Когда медиум спрашивал: «Кто знает Майка из мира духов?» — пятьдесят рук взмывали вверх. Они орали, радостно восклицали, обнимая друг друга, улыбались в камеру, даже если поблизости не было ни одной. Они кричали: «Б-о-о-оже мой!» — и разражались скрипучими рыданиями и собачьим скулежом.

— Утомительно, — сказала Эл, — даже просто смотреть на это. Сама бы я не смогла выступать по телевидению, — добавила она. — Если бы я была в студии, что-нибудь непременно сломалось бы. Пропало изображение. Трансляция прервалась. И на меня подали бы в суд.

— А еще ты слишком толстая для телевидения, — добавила Колетт.

Эл каялась:

— Подумать только, что я во всем винила Морриса! Если лампочки начинали мигать, я кричала: «Эй, Моррис!», если стиральная машина устраивала потоп, я говорила ему все, что о нем думаю. Но даже теперь у тебя компьютер барахлит, как только я подхожу, и у нас так ничего и не получилось с магнитофоном, верно? Он проигрывает кассеты, которые в него не вставлены, через текущий год пробивается год предыдущий. Записи наслаиваются друг на друга, как в компостной куче.

— А еще ты слишком толстая, — не унималась Колетт.

— Так что, думаю, все дело в моем электромагнитном поле, видимо, оно враждебно современным технологиям.

У них были все спутниковые каналы, потому что Элисон любила делать покупки на диване; часто она стеснялась выходить на улицу и жаловалась, что люди странно смотрят на нее, словно знают, чем она зарабатывает на жизнь. «В этом нет ничего постыдного, — сказала она. — В конце концов, я же не проститутка». И все же приятно было иметь возможность покупать толстые золотые цепи, блестящие серьги и прочий безвкусный хлам для сцены. Однажды, включив телевизор, они увидели на экране эльфийское личико Кары; в другой раз выскочила острая лисья мордочка Мэнди.

— Наташа, ха! — фыркнула Колетт. — Она ни капельки не похожа на русскую.

— Она не русская.

— Они могли бы загримировать ее под русскую, я об этом.

В титрах мелькнуло предупреждение о том, что программа носит «исключительно развлекательный характер». Колетт хрюкнула и вырубила телевизор.

— Скажи им правду на следующей программе. Расскажи, на что в действительности похож мир иной. Почему ты должна жалеть их? Расскажи, как Моррис обращался с тобой. — Она хихикнула. — Вот бы после этого взглянуть на их лица. И на Мэнди, когда она красуется перед камерой, а Моррис лезет ей под юбку. Хотела бы я посмотреть, что они забормочут о мире ином, если Моррис вернется и выкинет парочку своих фокусов.

— Не говори так, — взмолилась Эл. — Не говори, что хотела бы вновь увидеть Морриса.

Она так и не смогла научить подругу искусству вовремя прикусывать язык; как и понимать, насколько просто и буквально мыслят хозяева потустороннего мира. Надо следить за тем, что говоришь, и даже за тем, что думаешь. Разве это так сложно понять? Иногда ей казалось, что Колетт просто не может быть таким тормозом. Наверняка она делает это специально, мучает ее.

Позвонил Гэвин. Он попросил Колетт, Эл молча передала ей трубку. Она болталась поблизости, подслушивая, хотя успешно справилась бы с этой задачей и в другой комнате. Она могла настроиться на Гэвина в любую секунду, просто это было бы утомительно. Довольно четко она услышала, как он спрашивает:

— Как поживает толстая лесбиянка?

— Я же тебе говорила, Элисон не лесбиянка, — возмутилась Колетт. — Между прочим, у нее есть мужчина, и не один.

— И кто же? — потребовал ответа Гэвин.

— Погоди-ка. — Колетт призадумалась. — Значит, так, Донни. И еще Кит… они давно знакомы.

Эл встала в дверном проеме.

— Колетт… не надо.

Колетт злобно отмахнулась от нее.

Не шути с бесами, взмолилась Эл — но молча. Она повернулась и вышла из комнаты. Ты бы поостереглась, Колетт, да откуда тебе знать, что это необходимо? Ты веришь, но веришь наполовину, вот что плохо. Тебе нравится щекотать себе нервы, тебе нравятся деньги, но ты не хочешь менять свой примитивный взгляд на мир. Она услышала, как Колетт говорит Гэвину:

— И Дин. Вообще-то Дину больше нравлюсь я. Но он совсем еще мальчишка.

— Что они делают, эти парни? — спросил Гэвин. — Небось, тоже гадалками подрабатывают?

— И Март, — продолжала она. — Ах да, и наш сосед, Эван. В нашей жизни мужчин хватает, сам видишь.

— Ты мутишь с соседом? — спросил Гэвин. — Он женат?

— Это мое личное дело.

Колетт посетило игристое, мурашками бегущее по телу вдохновение лжецов. Когда она услышала, что вылетает из ее рта, то испугалась. Вполне естественно, что ей хотелось как-то приукрасить свою жизнь в разговоре с Гэвином, но хватит, хватит, сказала она себе. Донни и Кит давно мертвы, Эван — дебил, а Март живет в сарае. Или жил.