Дверь Викентию открыла жена Антона Антоновича, обняла, помогла раздеться. А у входа в комнату его поджидал сам хозяин.

— Проходи, Викеша, проходи! Ниночка, давай нам в кабинет чай, пироги, что у тебя есть!

Нина Сергеевна, расставляя чашки и наливая крепкий чай, ласково упрекнула:

— Давно не был у нас, Викеша…

Наверное, только в этой семье его ещё называли так, по-детскому, потому что знали с детства. У Нины Сергеевны внешность классически учительская: белые, как снег, волосы уложены в аккуратную завивку, живые тёмные глаза, моложавое интеллигентное лицо, белый кружевной воротничок на тёмном платье. Она и была учительницей младших классов — давно когда-то. Викентий учился у неё, и к нему да к своему сыну Серёже она была особенно строга. Сейчас Сергей служил на одном из кораблей военной эскадры, жил с семьёй в порту Находка.

— Я ждал, что ты ко мне придёшь, — сказал Антон Антонович.

— И знаете зачем?

— Знаю, что расследуешь убийство поэтессы Тополёвой. И рано или поздно, но услышишь о её связи с нашим ведомством. От мужа?

— Нет, — Викентий покачал головой и потянулся за ещё одним горячим пирожком. — Мужу, похоже, она ничего не говорила. От другого человека.

— Да, да, — покивал головой Антон Антонович. — Тот парень, который ей много лет не давал покоя, голову морочил!

— Всё-то вы знаете, кагэбисты! Даже если на пенсии! — воскликнул Кандауров. — Но откуда такие подробности?

— А ты, дружок, сам того не зная, обратился прямо по адресу. Ведь именно я работал с Ларисой Тополёвой с самого начала.

И улыбнулся довольно, откинувшись на спинку кресла.

… Антон Антонович прекрасно понимал, что методы работы и его, и его коллег не всегда можно назвать благородными. Но всегда считал: цель оправдывает средства!

Да уж, как бы фарисеи и демагоги не ужасались по поводу этого иезуитского изречения, но любая власть гласно или негласно его придерживалась. Сейчас, накануне последнего десятилетия века, девиз сей особенно входит в силу. Тем более в стране, где старое и новое — в непримиримой схватке, где неизвестно, что выживет, а что погибнет, что хорошо, а что плохо… Впрочем, речь о делах давних.

— Я, Викентий, консерватор, и тем горжусь! В работе нашей службы было и такое направление: следить за умонастроениями творческой интеллигенции и особенно молодёжи. Я ведь был немного постарше твоего отца и до войны успел окончить два курса литфака в педагогическом. Потом, правда, уже туда не вернулся. Как попал в милицию, так пошёл учиться в юридический. Но литфак мой, видимо, сыграл роль, когда меня определили работать с молодыми литераторами.

— И что, Антон Антонович, в самой деле была нужда в такой работе?

— Об этом много можно говорить, дружок. Если коротко: подобного рода деятельность существует в каждой стране при любом крепком правительстве… Но ведь у тебя конкретный интерес?

— Да, конечно.

Викентий пожал плечами. Разве он по своей службе не знает, что кристально чистые методы не всегда годятся? Ему ли быть брезгливым.

— Ну, так слушай. И подымим немножко! Нина Сергеевна не разрешает мне это в кабинете, выгоняет на балкон. Но ради такого гостя промолчит. А мы и воспользуемся.

Антон Антонович, довольный, вытряхнул сигарету из пачки. Давным-давно, когда он позвонил Ларисе Тополёвой по телефону, тоже стояла осень. Он назвался удивлённой девушке, чётко произнеся имя, отчество и место работы — комитет государственной безопасности.

— Хочу попросить вас, Лариса, помочь мне кое в чём разобраться. Думаю, лучше вас это никто не сделает.

Улыбнулся, почувствовав, что собеседница заинтригована, и назначил встречу на следующий день.

— У вас когда кончаются занятия в институте? Вот и хорошо, в половине второго жду вас в сквере. Нет, не институтском — при Дворце культуры.

Институтский скверик для подобной встречи был слишком оживлённым. А тот, другой, хотя и располагался неподалёку, всегда пустовал. От этого его аллеи казались одновременно уютными и тревожащими.

Антон Антонович встретил Ларису у самого входа. Они сразу понравились друг другу. А когда сели на скамейку, стряхнув ворох шуршащих листьев, он сказал:

— Мы получили анонимное письмо… В наше ведомство такие послания время от времени приходят. В этом речь идёт о вашей, Лариса, литературной студии, вернее — о её руководителе. Вениамин Александрович — верно?

Девушка была искренне удивлена:

— Да разве об этом человеке можно что-то плохое сказать?

— Я сказал, что плохое? — Антон Антонович улыбнулся. — Но вы правы: в анонимных письмах о хорошем не пишут.

— Вы меня спросите! — Она уже горячилась. — Я всё точно скажу!

— Как видите, мы и решили вас спросить. И знаете, Лариса, ваше слово поставит в этой истории точку. Мы вам доверяем: у вас прекрасные родители, труженики, вы сами прошли рабочую школу…

И он рассказал девушке, что Вениамина Александровича обвиняют в национальных пристрастиях: он, якобы, протаскивает в литературу ребят еврейской национальности, и пристрастно критикует других…