Мне устроили настоящий пир: мясо и капуста, рис и лапша, бульон и зелень.

После ужина я села расчесывать длинные волосы Лу, такие же прекрасные и блестящие, как у ее матери, а потом пила виски с ее отцом, который держал на руках пятилетнего сына. Члены семьи приходили и уходили, сидели с нами какое-то время или просто кивали в знак приветствия. Когда я познакомилась со всеми, запутанное семейное древо постепенно начало приобретать очертания. Хотя в семье Лу было всего четверо детей, у ее матери было девять братьев и сестер, а у отца — одиннадцать, и каждый растил и воспитывал свою семью. В радиусе одной мили от их хижины, должно быть, проживало не меньше сотни родственников; потомки бабушек и дедушек образовывали другие ветви. Я подумала о том, каково жить в мире, где ко всем можно обращаться словами «дядя» или «брат», и решила, что такая жизнь мне по вкусу.

Когда я легла спать, на моей рваной пожелтевшей москитной сетке заплясали странные тени. Там были собаки с висячими ушами и высунутыми языками и медленно ползущие черепахи с длинными шеями. С соседней кровати послышался смешок, и нахохлившийся петух вдруг рассыпался и превратился в клубок пальцев и ладоней. Девочки продолжали представление своего театра теней в свете восходящей луны, пока я не уснула. Мне снились пляшущие фигуры на бескрайних, залитых лунным светом холмах, смеющиеся, как дети.

Наутро я обошла деревню, расположенную на крутом склоне над рекой. Внизу водную гладь пересекали мостики, а серебристо-зеленые рисовые поля тянулись до самого горизонта. Меня заворожил ритм шагов водяных буйволов, которые бороздили поля по спирали, таща за собой деревянные плуги, и скрип водяных мельниц, поднимавших ведра с грязной водой, чтобы выплеснуть их в бамбуковые акведуки, по которым вода поступала в деревню.

Вернувшись в хижину, я столкнулась лицом к лицу с пятеркой полицейских. Они сидели на полу с отцом Лу. Он поднял голову, и впервые на его лице не было улыбки.

Мой паспорт все еще лежал в визовом отделе вместе с другими документами, которые угрюмые полицейские непременно захотят увидеть. Не говоря ни слова, я вышла из хижины и побежала в город.

Мистер Фыонг сидел за столом, как и в прошлый раз. Он любезно поприветствовал меня, пригласил сесть и взял портфель, где лежали мои документы. Я расслабилась. Как только виза будет у меня в руках, полицейские еще месяц не смогут причинить мне никакого вреда.

Мистер Фыонг собрался было открыть портфель, но засомневался и сложил руки.

— К нам поступила… — он поискал нужное слово, — информация касательно вашего вчерашнего пребывания в Сонла.

Я сникла. Притворилась, что ничего не знаю. Воззвала к его человеческим чувствам. Портфель был по-прежнему закрыт. Как ему удалось пронюхать обо всем так быстро?

Ведь я вошла в хижину, когда уже стемнело, и не выходила оттуда до утра.

— Мне позвонили из центрального командования и сообщили, что в деревне под моей юрисдикцией живет иностранка, — с неподдельной гордостью заявил он.

Оказывается, местные полицейские видели, как я пришла в деревню с рюкзаком вчера вечером, и сообщили об этом в участок в Сонла, те передали информацию в Ханой, ханойцы же связались с визовым отделом в Сонла с целью выяснения моей личности.

— Может, — тихо проговорила я, — они имели в виду какую-то другую иностранку?

Мистер Фыонг открыл портфель и достал записку.

— Белая женщина, американка, блондинка, длинные волосы, высокая, говорит по-вьетнамски, — зачитал он.

Неплохо для информации из четвертых рук. Я похвалила эффективность местной полицейской системы, а про себя подумала, что лучше бы правительство уделяло больше внимания благоустройству дорог, чем шпионажу за обычными людьми. После чего, отчаявшись, начала торговаться.

В результате я отделалась гораздо легче, чем можно было предположить. Мне продлили визу на полный срок — тридцать дней. Заставили расписать маршрут на каждый день следующего месяца в мельчайших подробностях, вплоть до названий отелей, где я планирую остановиться, и достопримечательностей, которые намерена увидеть.

Я вышла из кабинета, крепко сжимая в руках свой паспорт. Мистер Фыонг заверил, что мой проступок никак не повлияет на семью моих замечательных хозяев.

Я подождала, пока стемнеет, пешком дошла до деревни и по лестнице пробралась на террасу. К моему удивлению, хозяева радостно приветствовали меня. Они спросили, где я пропадала, и настояли, чтобы я снова осталась на ночь, а когда я спросила об утренних посетителях, лишь отмахнулись, упомянув о крепких семейных связях в деревне. На вечер был запланирован настоящий пир, на который приглашены почтенные бабушки и дедушки. Никто не посмеет вмешаться.

Я вздохнула с облегчением, чувствуя себя по-детски счастливой оттого, что мне позволили провести еще один вечер с моей новой семьей. Я взяла одежду и спустилась к реке искупаться и прихорошиться перед приходом старших. Меня сопровождали дети, не меньше дюжины; они тут же разделись, стали брызгаться и играть в мутной коричневатой воде и завороженно глазеть, как я брею ноги. Через полчаса, насквозь промокшая, я вернулась в хижину и обнаружила маму Лу в слезах; сама Лу была в растерянности.

— Ты не можешь остаться, — сказала ее мать. — Когда ты купалась, полицейские опять приходили.