Амалия мрачно посмотрела на собеседника. Глаза ее потухли.

– Сколько человек из тех, что перечислены в письме, вы уже арестовали? – спросила она. – Не берем террориста, который сам погиб, и того, который кинул первую бомбу. – Девушка бросила взгляд на письмо. – «Гениальная голова», как писал Петров, тот, кто сделал эти бомбы, арестован?

– Нет. Но…

– А блондинка, по описанию та, что наблюдала за убийством и, судя по всему, распоряжалась на месте? Она была на канале.

– Мы их ищем, – раздраженно проговорил Горохов. – Ведь так просто все не делается, сударыня!

– Петров написал, что видел у нее дорогое бальное платье, которое она распорядилась продать, – упорно гнула свою линию Амалия. – Когда Николай спросил у молодой женщины, которая занималась у террористов хозяйством, краденое ли платье, та сказала, что его прислала блондинке мать. А еще эта загадочная особа как-то раз упоминула, что ее дядя – камергер двора. Может быть, он тоже замешан?

– Сударыня! – Горохов вытаращил глаза.

– Иначе к чему эти слова Петрова в письме вам, что «нити этого дела, думается мне, тянутся куда дальше, чем мы полагаем, и что тут замешаны не только превратно понятые представления народного счастья и демократии, но и совершенно иные интересы»?

– Послушайте, – уже сердито заговорил Адриан Спиридонович, – я не знаю, зачем говорю вам все это, но… Тот террорист, которого арестовали, – Горохов бросил взгляд на Александра, словно задержание состоялось только благодаря ему, – несовершеннолетний, ему всего девятнадцать [28] . Мальчишке заморочили голову, что он не подлежит наказанию, даже если его схватят… Но когда он увидел, к каким последствиям привел его чудовищный поступок, юношу охватило раскаяние…

«Мерзавец!» – в ожесточении подумал Александр. Само слово «раскаяние» показалось ему неприменимым по отношению к тому, из-за кого погибли люди, включая ни в чем не повинного мальчика. Офицер помыслил еще что-то крайне ругательное, но тут на его руку легла теплая ручка – Амалия, заметив состояние своего спутника, призывала его успокоиться.

– И он изъявил желание рассказать нам все, что знает, – меж тем сообщил Горохов. – С его слов нам стало известно, что дама, которую они называли «блондинкой», похоже, и в самом деле принадлежит к очень уважаемой семье, но давно покинула ее.

– Постойте… – медленно проговорил Александр. – Уж не хотите ли вы сказать, что эта особа является дворянкой?

– Боюсь, что так, – ответил Адриан Спиридонович, выдержав паузу.

И тут Александр окончательно почувствовал, что его век, сойдя с рельсов, потерпел крушение, и время глыбами обвалилось вокруг него, оставив одного в зияющей пустоте. Он-то всегда считал, что мужчина должен быть храбрым, а женщина милосердной, что настоящий дворянин не может идти поперек своей чести и не может способствовать убийству человека, хладнокровному и обдуманному. И вот храбрый студентик с ясной улыбкой бросает в вас бомбу… вот милосердная особа, и, между прочим, дворянка, командует убийством российского самодержца, лично наблюдая, так ли все идет, как она задумала… И в который раз Александр горько пожалел, что не погиб тогда на Екатерининском канале. Ему было противно думать, что он обречен дышать одним воздухом с этими людьми и ходить с ними по одной земле – с людьми, в которых сам он не видел ничего человеческого…

– Следствие ведется, – продолжал Горохов, – и я могу заверить вас, что все, замешанные в деле 1 марта, будут задержаны. Не исключено, что благодаря некоторым деталям, указанным в этом письме, – полицейский посмотрел на конверт, – мы быстрее найдем оставшихся террористов.

– Полагаю, что отыскать особу, чей дядя является камергером двора, – проще простого, – уронила Амалия. – Камергеров не так уж много, в конце концов.

– Если только она не солгала, чтобы прибавить себе весу, – горько отозвался Адриан Спиридонович. – О, сударыня, вы не представляете, что это за народ! В голове самые высокие интересы, на устах самые возвышенные слова, а всех подозревают, никому не верят и готовы лучшего друга прирезать, если он не разделяет их взглядов.

Как во сне Александр увидел, что Амалия поднялась с места, и последовал ее примеру.

– Что касается Николая Петрова… – Горохов замялся. – Я распоряжусь, чтобы его семье выделили пенсию, и прослежу, чтобы она ни в чем не нуждалась. Если бы у него была жена, деньги отошли бы ей, а так, полагаю, их будет получать его мать. Насколько я помню, отец Николая давно умер.

Этой витиеватой речью Адриан Спиридонович хотел дать Амалии понять, что если невеста явилась к нему в расчете на пенсию за убитого агента, то просчиталась. Вот будь она женой, тогда другое дело.

– Я не сомневаюсь, что вы не оставите мать Николая Петрова своей заботой, – спокойно ответила Амалия. – Всего доброго, милостивый государь.

Девушка ушла в сопровождении барона Корфа, а Горохов взял принесенное ему письмо, поглядел на него, на часы, в волнении взъерошил волосы и задумался. Из внутренних покоев показалась жена.

– Адриан, ужин стынет… Сколько можно отрывать тебя, в самом деле! И зачем приходил господин барон?

– Неважно, матушка, неважно, – забурчал Горохов. И возвысил голос. – Катька! Давай-ка мой мундир и скажи Пашке, чтобы кликнул извозчика. Да поживей!