«Александр ее ненавидит», – с трепетом подумала Мари, видя, как у ее спутника сжались губы.

Но это была вовсе не ненависть – он просто ощущал скуку от всей этой лжи. И ему стало еще более скучно, когда он подтвердил, что да, мать сидела у его изголовья, что не оставляла его своей заботой и что у него нет слов, дабы выразить свою признательность.

– Бедный мой мальчик, ему довелось пережить такое! – воскликнула Полина Сергеевна, обращаясь к присутствующим.

Фраза резанула слух Александра своей театральностью. Однако остальные явно сочли, что все comme il faut и что это возглас, идущий из самого сердца. И ему вдруг неодолимо захотелось уйти. Даже так: бежать.

Александр плохо переносил, когда его переживания выставляли на всеобщее обозрение, а мать, похоже, решила за его счет поправить свое реноме. Она блестела глазами, расточала улыбки, сыпала французскими фразами, и в то же время ее по-женски острый взгляд уже приметил, что Бетти сейчас с другим, а ее сын почему-то с Мари Потоцкой. И тотчас же Антуан был как-то незаметно оттерт, да что там – стерт в порошок и перестал существовать, Мари же была послана с каким-то поручением, которое, разумеется, нельзя было доверить прислуге. Полина Сергеевна взяла сына под одну руку, Бетти – под другую и заговорщически улыбнулась.

– А мне говорили, ты теперь с тростью ходишь, – сказала она Александру, не заметив, что последней этой фразой выдала себя с головой.

Трость Александр оставил в передней – сегодня он чувствовал себя гораздо лучше и решил, что сможет обходиться без нее. Но объяснять все это было совершенно неинтересно, и он, по своему обыкновению, промолчал. Мать поглядела на его лицо и нахмурилась.

– Ты был сегодня у Боткина? Он поменял тебе повязку? Что доктор сказал о твоей руке? Рана не серьезная?

…Александр видел мать вечером первого марта, когда та заехала к нему на несколько минут. Причем послала вперед себя горничную, желая убедиться, что сын не сильно ранен и не шокирует ее своим видом. И он слышал за дверями взволнованный голос матери, казавшийся более высоким, чем обычно: «Вы же знаете, Этьен, что я не выношу вида крови!»

(Этьеном Полина Сергеевна именовала его денщика Степана.)

«А если бы мне раздробило ноги, то не вошла бы?» – подумал тогда Александр и сморщился. Как от физической боли.

– Нет, маман, – ответил он сейчас, – рана не серьезная.

И Полина Сергеевна тотчас же успокоилась.

– Теперь в Петербурге будет не слишком весело. Но откладывать свадьбу на год… мне кажется, это чересчур, – сказала она, обращаясь скорее к Бетти, чем к сыну. – И улыбнулась своей будущей невестке: – Вы еще не думали, куда поедете в свадебное путешествие? Мне кажется, месяцы траура вполне можно будет провести за границей, тем более что Александр получил отпуск.

Бетти вспыхнула и расцвела. Княжна даже не думала о том, что они могут уехать за границу, а ведь действительно так просто – ускользнуть от траура, от черных платьев и кислых лиц, которые неминуемо испортят любые воспоминания о первых месяцах супружеского счастья. И Полина Сергеевна, всегда тонко чувствовавшая момент, приостановилась и вложила руку своенравной глупышки в руку сына. Она прослышала о размолвке влюбленных и потому явилась сама, чтобы их помирить.

– Александр, – умоляюще спросила Бетти, – неужели это возможно?

– Я думаю, да, – отвечал тот со смущенной улыбкой, которая так красила его обычно замкнутое лицо.

Полина Сергеевна с умилением вздохнула и, отлично понимая, что тут лишняя, скользнула прочь. В дверях комнаты к ней подошел граф Строганов.

– Они очаровательны, не правда ли? – заметил сенатор, кивая на молодых людей.

– О, вы известный льстец! – отозвалась баронесса, грозя ему пальчиком.

– И прекрасно подходят друг другу, – задумчиво продолжал граф. – Идеальная пара.

Однако, как показали последующие события, он ошибался.

«Все-таки мне не стоило танцевать. Я не настолько еще хорошо чувствую себя, чтобы…» – Мысль Александра оборвалась, едва наметившись.

С просвечивающего голубизной мартовского неба смотрело холодное петербургское солнце. И все-таки это было солнце, и он был рад ему.

«Какой нелепой вышла наша размолвка, хорошо, что все позади…»

Нет, шепнул внутренний голос, нехорошо.

Нехорошо?!!

Вздор!

И все же что-то подспудно мучило его, что-то не давало ему покоя. Будь Александр Корф человеком другого склада, он бы приказал себе забыть – и забыл бы немедленно. Но в том-то и дело, что он привык анализировать свои ощущения и не успокаивался, пока не добирался до причины.

И теперь тоже нашел причину, но та пришлась ему не по душе. Ему казалось, что он никогда до конца не знал Бетти, что между ними всегда оставалось словно тонкое стекло, и от их размолвки по стеклу поползла уродливая трещина. И теперь была видна не только она, но и стекло целиком.