Это было неправдой. Александр вовсе не считал крестного врагом, но его задело то, в каком виде граф представил Амалию. Она храбрая, упрямая, с обостренным чувством справедливости, сказала ему, что хотела бы видеть его своим братом, – а Андрей Петрович изобразил все так, словно девушка была вульгарной мелкой хищницей, обыкновенной охотницей на женихов. Корф перебрал в памяти все свои встречи с Амалией. Нет, нет, та никогда не пыталась ему понравиться, да что там – похоже, вообще согласна была терпеть его лишь постольку, поскольку он ей не мешал. И еще Александр подумал, что ни разу не видел ее в непринужденной обстановке – на балу, на званом вечере. Интересно, а она любит танцевать? И какой ее любимый танец?

– Мы проехали особняк Гагариных, – проговорил молодой человек, по-прежнему глядя в окно.

Сенатор махнул рукой.

– Я просто хотел тебя увезти. Мне не нравятся эти люди. И мне не нравится этот дом.

Александр усмехнулся. Значит, вместо того чтобы мирно пить чай с родственниками Амалии под фамильными портретами, он будет скучать у себя на Офицерской. Спасибо, крестный, удружил!

– Льва завтра хоронят, – продолжал граф. – Надеюсь, ты придешь на отпевание. Оно состоится в той церкви, которая…

– Я знаю, – мрачно кивнул Александр, – мне Серж уже сказал. Да, конечно, я буду.

Сенатор шевельнулся, переложил трость из одной руки в другую.

– В городе неспокойно, а в тебя вчера стреляли… – В голосе крестного прозвучали непривычные для него умоляющие нотки. – Может быть, ты пока переберешься ко мне? Поверь, мне бы не хотелось, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

Если даже не принимать в расчет, что жизнь под боком у сенатора сильно ограничила бы его свободу действий, все равно – находиться в том же доме, где умирал Лев, видеть те же вещи, которые видел он перед смертью… Александр содрогнулся и сказал:

– Благодарю вас за заботу, но я никого не боюсь.

– Я должен понимать твои слова как «нет»? – проворчал Андрей Петрович. – Но ты можешь хотя бы пообещать мне, что больше не будешь ходить на Невский?

– Не могу, – спокойно ответил Александр. – Невский проспект слишком велик и является главной улицей нашей столицы.

Молодой человек отлично понимал, что крестный имел в виду вовсе не улицу, однако не собирался уступать давлению. И граф, казалось, предпочел смириться.

– Хорошо, – вздохнул он, – будем надеяться, ты знаешь, что делаешь.

Александр собирался через день-другой заглянуть к Амалии, справиться о ее самочувствии, но получилось так, что его закружил водоворот обстоятельств, который не оставил времени для того, чтобы наведаться в дом с атлантами на Невском. Сначала хоронили Льва Строганова, потом наведался следователь, который сообщил ему о том, что он уже знал, – об убийстве матери Николая Петрова и служанки, и пришлось отвечать на множество вопросов, а при этом следить, как бы ненароком не выдать себя и не возбудить ненужных подозрений. Еще Александра вызывали к генералу Багратионову – уточнить кое-какие детали события 1 марта, а заодно спросили у него, не имеет ли он каких-либо сведений о часовом Зимнего дворца Тимофее Звякине, который бесследно исчез.

– Мы полагаем, – добавил Багратионов, – что он был заодно с террористами и поставлял им разные сведения. Скажите, вы не замечали в его поведении ничего подозрительного?

Но Александр ничего такого не смог припомнить, даром что хорошо знал Звякина (то есть, конечно, думал, что знал) и не забыл, что именно этот часовой стоял на посту в тот день, когда он во второй раз встретился во дворце с Амалией. Тем не менее Багратионов вызвал его еще раз – для проверки каких-то малозначительных обстоятельств. А потом состоялась церемония переноса тела убитого императора в Петропавловскую крепость, и Александр счел своим долгом в ней участвовать. От церемонии у него осталось крайне гнетущее впечатление, потому что поставили охранять мосты казаков с пиками, опасаясь нового покушения. Казалось немыслимым, что даже похороны царя не могут обойтись без усиленной охраны.

В крепости он впервые увидел престарелого графа Головкина, которому перевалило за сто лет и который, наверное, последним из живущих мог похвастаться, что мальчиком видел саму Екатерину. Крошечный согбенный граф, с головой даже не седой, а покрытой чем-то вроде белого пуха, стоял, опираясь на руку правнука, и его маленькие глазки без ресниц так и шныряли, не упуская ни малейшей детали.

– Распустили народец… – бормотал он себе под нос. – Попробовали бы при покойном государе Николае Павловиче бомбами кидаться… Распустили! Никакого порядка не стало! Эх…

Граф вздыхал, спрашивал у присутствующих о своих старых знакомых, которые все давно уже умерли, изумлялся и спрашивал снова. Александр смотрел на него и думал: вот человек, проживший такую долгую и, наверное, интересную жизнь, многое повидавший на своем веку и, судя по всему, вполне собою довольный. Но хотел бы он сам тоже дотянуть до ста лет, на зависть недругам и к отчаянию своих наследников?

«Нет, – решил Алексадр. – Это уже не жизнь».

На другой день он взял из ящика стола коробку с парюрой, которую собирался вручить невесте, и поехал к Гагариным. Однако горничная сказала ему, что Бетти уехала вместе с Мари Потоцкой и Сержем.