— А вы трусишка, Мартин. Механизм абсолютно надежен.

— Я поверю этому, когда вновь почувствую твердую землю под ногами.

Мы приближались к промежуточному пункту нашего путешествия — башне Сан-Жауме, высившейся на пристани, ближайшей к зданию таможни.

— Вы не против, если мы сойдем здесь? — спросил я.

Корелли пожал плечами и неохотно согласился. Я вздохнул свободно, лишь очутившись в лифте башни и услышав, как он коснулся земли. Выйдя на набережную, мы нашли скамейку с видом на акваторию порта и гору Монтжуик и сели, глядя на канатную дорогу, парившую в высоте, — я с чувством глубокого облегчения, а Корелли с сожалением.

— Поделитесь своими первыми впечатлениями. Какие мысли появились у вас после того, как вы посвятили несколько дней чтению и изучению предмета.

Я принялся подводить итоги, суммируя все, что узнал, по моему разумению, и чего не узнал за последние дни. Издатель слушал внимательно, кивая и жестикулируя. По завершении моего ученого доклада о мифах и верованиях человеческого существа Корелли заявил с уверенностью:

— Думаю, вы сделали превосходное обобщение. Вы не нашли пресловутую иголку в стоге сена и поняли: единственно ценное, что есть на этом сеновале, — та проклятая булавка, а все остальное — корм ослам. Кстати, об ослах, вам нравятся басни?

— В детстве я месяца два хотел быть Эзопом.

— Все мы расстаемся с большими надеждами по пути.

— А кем вы хотели быть в детстве, сеньор Корелли?

— Богом.

Его улыбка шакала стерла мою в мгновение ока.

— Мартин, басни, возможно, являются одним из самых любопытных литературных механизмов, изобретенных до сих пор. Знаете, чему они нас учат?

— Морали?

— Нет, они наглядно демонстрируют, что человеческие существа воспринимают и усваивают идеи и понятия с помощью рассказов, занимательных историй, а не научных лекций и теоретических рассуждений. И этот тезис подтверждают все значительные религиозные тексты. Все они представляют собой повествование, где есть сюжет и персонажи, которым приходится сталкиваться с жизнью, преодолевая разнообразные препятствия. Есть герои, ступившие на путь духовного обогащения, отмеченный соблазнами, терниями и озарениями. Все священные книги прежде всего — эпические сказания. Причем их фабула затрагивает основные свойства человеческой природы, помещая их в нравственной контекст, то есть рассматривает в рамках определенных догматов о сверхъестественном. Я доволен, что вы провели гнусную неделю, читая диссертации, трактаты, отзывы и комментарии. Ибо теперь вы осознали в полной мере, что ничему они научить не могут, поскольку сами фактически являются ученическими упражнениями, вольными или невольными попытками что-то понять, обычно, впрочем, безуспешными. Но хватит научных штудий. Я хочу, чтобы с этого момента вы приступили к чтению сказок братьев Гримм, трагедий Эсхила, Рамаяны и кельтских легенд. Прочтите их самостоятельно. Я хочу, чтобы вы проанализировали, как работают эти тексты, как изложена основная идея и почему эти произведения вызывают эмоциональный отклик. Я хочу, чтобы вы обратили внимание на структуру, форму, оставив в покое мораль. И я хочу, чтобы через две-три недели вы показали мне уже что-то собственного сочинения, начало истории. Я хочу, чтобы вы заставили верить в меня.

— Мне казалось, мы профессионалы и не можем позволить себе такой грех — верить в ничто.

Корелли улыбнулся, сверкнув зубами.

— В грешника можно превратиться, и легко, а в святого — никогда.

Дни проходили за чтением и в распрях. За долгие годы я привык к одиночеству и состоянию методической и недооцененной анархии, свойственному одинокому мужчине. Постоянное присутствие женщины, пусть молоденькой, строптивой и непредсказуемой, медленно, но верно подрывало основы моего образа жизни и меняло привычки. Я верил в безусловный беспорядок, Исабелла нет. Я верил, что предметы сами находят свое место в хаосе жилища, Исабелла нет. Я верил в одиночество и тишину, Исабелла нет. Всего через два дня я понял, что не в состоянии найти что-либо в собственном доме. Если мне нужен был нож для разрезания бумаги, стакан или пара ботинок, я был вынужден спрашивать у Исабеллы, куда ради всех святых, она их спрятала.

— Я ничего не прячу. Я кладу вещи на свои места, что совершенно другое дело.

Каждый божий день мне раз десять хотелось ее придушить. Стоило мне уединиться в кабинете, чтобы подумать в тишине и покое, Исабелла, сияя улыбкой, немедленно являлась вслед за мной с чашкой чая или печеньем. Она начинала кружить по кабинету, выглядывала в окно, принималась перекладывать вещи на письменном столе, а потом спрашивала, чем я занимаюсь и почему затаился тут, наверху. Я обнаружил, что семнадцатилетние девушки обладают неистощимым словарным запасом и каждые двадцать секунд мозг посылает сигналы им воспользоваться. На третий день я решил, что нужно найти ей жениха, по возможности глухого.

— Исабелла, как получается, что у такой привлекательной девушки, как ты, нет поклонников?

— Кто сказал, что их нет?

— И никто из молодых людей тебе не нравится?

— Все мои ровесники ужасно скучные. Сказать им нечего, а половина вообще — круглые дураки.

Я хотел сказать, что с возрастом мужчины умнее не становятся, но не стал развенчивать иллюзии.

— И какого возраста мужчины тебе нравятся?

— Пожилые. Как вы.

— Я, по-твоему, пожилой?

— Ну, вы, конечно, не совсем дряхлый.

Мне было легче считать, что она пошутила, чем пережить такой чувствительный удар по самолюбию. Я решил отплатить ей той же монетой, добавив несколько капель сарказма.

— Хорошие новости — молоденьким девушкам нравятся зрелые мужчины, и плохие новости — мужчинам в возрасте, особенно дряхлым и развратным, тоже нравятся молоденькие девушки.

— А я знаю. Не держите меня за простофилю.

Исабелла посмотрела на меня, явно что-то замышляя, и коварно улыбнулась. Меня охватило нехорошее предчувствие.

— А вам нравятся молоденькие девушки?

Она не успела закончить фразу, а ответ уже вертелся у меня на языке. Ровным наставительным тоном, точно учитель географии, я сообщил:

— Нравились, когда мне было столько же лет, сколько тебе. Как правило, мне нравятся девочки моего возраста.

— В вашем возрасте они уже не девочки, а сеньориты, или, простите, сеньоры.

— Конец дискуссии. У тебя внизу есть дела?

— Нет.

— Тогда садись писать. Я тебя взял не для того, чтобы ты мыла посуду и прятала вещи. Я взял тебя потому, что ты сказала, будто хочешь научиться писать, а я — единственный знакомый тебе идиот, кто может помочь в этом.