— Что именно?

— Инициалы получаются такие же, как и ваши, — Д. М.

— Простое совпадение. В нашем городе найдутся десятки тысяч людей с подобными инициалами.

Исабелла мне подмигнула. Она от души наслаждалась ситуацией.

— Смотрите, что я нашла.

Исабелла выкопала из груды добра жестяную коробку, наполненную старыми фотографиями. Это были образы прошлого времени, давно стертые с лица земли: старые открытки в видами древней Барселоны; дворцы в парке Сьюдадела, [43] снесенные после Всемирной выставки 1888 года; большие особняки, теперь разрушенные, и бульвары, заполненные людьми в парадных одеждах той эпохи, а также прогулочными колясками и воспоминаниями, окрашенными в тона моего детства. С фотографий ко мне были обращены лица и взгляды, затерявшиеся в тридцатилетней дали. На некоторых снимках я будто бы узнал черты актрисы, популярной в годы раннего моего отрочества и давным-давно забытой. Исабелла наблюдала за мной, притихнув.

— Узнаете ее? — спросила она.

— По-моему, ее звали Ирене Сабино, если я не путаю. Довольно известная актриса, игравшая на подмостках театров на Паралело. Очень давно. Тебя еще на свете не было.

— Тогда взгляните на это.

Исабелла протянула мне фотографию, где Ирене Сабино стояла, прислонившись к окну, узнать которое не представляло труда, ибо оно находилось в моем кабинете на верхнем этаже, в башне.

— Интересно, правда? — не унималась Исабелла. — Думаете, она здесь жила?

Я пожал плечами.

— Скорее всего она была возлюбленной этого Диего Марласки…

— В любом случае, полагаю, нас это не касается.

— Иногда вы бываете ужасным занудой.

Исабелла стала складывать фотографии в коробку, и одна карточка выскользнула у нее из рук, упав к моим ногам. Я поднял снимок и всмотрелся в изображение. Ирене Сабино в шикарном черном платье позировала с группой мужчин в вечерних костюмах в помещении, очень похожем на большой зал «Скакового круга». Обычная фотография с какого-то праздника, не стоившая внимания, если бы на втором плане, довольно расплывчатом, не выделялась фигура кабальеро с гривой седых волос, стоявшего на верхней площадке лестницы. Андреас Корелли.

— Вы побледнели, — заметила Исабелла.

Она взяла у меня фотографию и молча принялась изучать ее. Я поднялся с пола и поманил Исабеллу, приглашая ее покинуть комнату.

— Я не хочу, чтобы ты снова сюда входила, — сказал я упавшим голосом.

— Почему?

Я подождал, пока Исабелла выйдет, и запер за ее спиной дверь. Девушка смотрела на меня как на умалишенного.

— Завтра сходи в церковь и попроси монахинь, которые занимаются благотворительностью, забрать вещи. Пусть уносят все, а если что-то им не подойдет, пусть выбрасывают.

— Но…

— Не спорь со мной.

Мне не хотелось встречаться с ней взглядом, и я направился к лестнице, ведущей в кабинет. Исабелла наблюдала за мной из коридора.

— Кто этот человек, сеньор Мартин?

— Никто, — пробормотал я. — Никто.

Я поднялся в кабинет. Ночь была темной, без луны и звезд на небе. Я распахнул настежь окна и выглянул полюбоваться на город, окутанный сумраком. Не ощущалось ни малейшего дуновения ветра, и жара обжигала кожу. Я сел на подоконник и закурил вторую сигару из тех, что Исабелла оставила у меня на столе несколько дней назад. Я ждал живительного порыва прохладного ветерка или свежего замысла, более пристойного, чем имеющаяся коллекция тривиальностей. Взяв на вооружение новую идею, можно было бы смело приниматься за выполнение заказа патрона. Я услышал, как в спальне Исабеллы этажом ниже открываются ставни. Прямоугольник света лег на плиты патио, и темный силуэт девушки отчетливо вырисовывался на светлом фоне. Исабелла подошла к окну и некоторое время смотрела в темноту, не подозревая о моем присутствии. Я наблюдал, как девушка медленно раздевается. Затем я увидел, как она приблизилась к зеркалу платяного шкафа и стала разглядывать свое тело, легонько дотрагивалась кончиками пальцев до живота, проводила ими по шрамам от порезов, которые сама сделала на внутренней стороне бедер и рук. Она долго созерцала свое изображение, не прикрытое ничем, кроме загнанного взгляда, а потом погасила свет.

Вернувшись к письменному столу, я уселся перед кипой заметок и выписок, подготовленных для книги патрона, и бегло просмотрел их. Материалы изобиловали сообщениями о мистических откровениях и преданиями о пророках, которые, пережив тяжелейшие испытания, возвращались, осененные истиной. Эти рассказы чередовались с легендами о мессиях, в младенчестве подброшенных к дверям семейств простых и скромных, но чистых духом, подвергавшихся гонениям со стороны светской и духовной власти. В конспектах нашло отражение великое множество вариантов сказаний о райских кущах в ином мире, поселиться в которых светило, правда, лишь тому, кто смирился с роком и принял правила игры со спортивным задором. Мифология была перенасыщена божествами, праздными и антропоморфными, у которых нашлось только одно занятие: держать под телепатическим надзором сознание миллионов безвольных приматов, научившихся думать, чтобы вовремя осмыслить печальный факт, что они, слабые умом и телом, предоставлены равнодушной судьбе в заброшенном уголке Вселенной. Осознание собственного ничтожества и безграничное отчаяние привели несчастных к слепой вере, будто небо и преисподняя питают живой интерес к их обыденным жалким грешкам.

В который раз я с содроганием спросил себя, чем так привлекаю патрона, уж не продажным ли умом, готовым без возражений сплести любую историю. В том числе сказание, способное одурманить разум, усыпить ребенка или подтолкнуть отчаявшегося недотепу к убийству соседа в обмен на вечную благодарность идолов, исповедующих бандитскую этику. Несколько дней назад пришло очередное послание патрона, где назначалась новая встреча для текущего обсуждения работы. Устав от собственных колебаний, я сказал себе, что до встречи осталось меньше двадцати четырех часов, и если дело будет продвигаться такими же темпами, то я заявлюсь на свидание с пустыми руками и головой, полной сомнений и подозрений. Не имея иного выбора, я сделал то, что делал много лет, оказавшись в подобном положении. Я заправил чистый лист бумаги а каретку «Ундервуда», занес руки над клавиатурой, словно пианист в ожидании такта, и напряг мозги — а дальше что получится.

— Любопытное начало, — заявил патрон, закончив чтение десятой и последней страницы. — Необычное, но любопытное.

Мы сидели на скамейке в золотистой тени павильона в парке Сьюдадела. Сквозь тонкий купол свет просачивался мелкой золотистой пылью, и растительность в саду отбрасывала резные узоры из света и тени, создавая вокруг нас причудливый светящийся полумрак. Я закурил папиросу и наблюдал, как дым поднимается от моих пальцев голубоватыми колечками.

— В ваших устах прилагательное «необычный» настораживает, — обронил я.