Затем был Завидонов, который повел себя совсем по-другому: вокруг опытных футболистов начали плести интриги, нас обвиняли во всех смертных грехах. В этой обстановке, когда за три года у нас сменилось шесть тренеров, я чувствовал, что деградирую как футболист. Да и как человек тоже. Я стал терять чувство самоуважения. Мы пресытились друг другом, футболом, играли все хуже и хуже. Обычно, когда человеку 27 лет, для него это в футболе самый расцвет, а тут отсчет давно шел в обратную сторону. Бесконечные изменения в тренерском составе, нежелание отпускать игроков из команды — все это не могло пройти бесследно и накладывало глубокий отпечаток как на отношения, так и на игру. Я вам сейчас даже не смогу объяснить, почему окончательный провалу нас случился именно в 89-м. Для меня все эти годы — на одно лицо.

Я хотел не участвовать в интригах, а играть в футбол. Имел предложения из «Спартака», киевского «Динамо», «Днепра», — но меня никуда не отпускали. «Днепр» даже предлагал за меня 120 тысяч долларов — это один из первых случаев в СССР, когда за футболиста готовы были платить такие деньги. Но и тут не сложилось. Как и с французским «Гавром», который пригласил меня в 87-м году после турнира городов-побратимов. Прислали в «Зенит» письмо, но выяснилось, что уезжать мне, как всегда, рано — я же еще с чемпионских времен в команде был самый молодой. И даже отыграв в ней восемь сезонов, оставался «молодым».

А как я в ЦСКА не попал? Года четыре меня от армии скрывали как могли. То в больницу «Зенит» прятал, то в Сочи отправлял, то на базе скрывал так, что найти было невозможно. В военкомате был приказ меня любыми средствами достать, у людей звездочек на погонах из-за этого не прибавлялось. Моим родителям уже надоело, что к ним регулярно приезжали солдаты с автоматами.

Году к 89-му, когда все в «Зените» пошло под откос, мне это надоело, и я решил «сдаться». 3 декабря пришел в военкомат, дал им паспорт, они были счастливы. Сказали прийти 3 января. А 27 декабря вдруг звонок с просьбой зайти. Чувствую — что-то странное. Прихожу — а там сидит бедный капитан, который за мной столько лет гонялся, бросает мне паспорт и говорит: «Иди отсюда. Только прошу тебя — пропишись в Выборгском районе, иначе мне никогда не будет повышения». А у меня в Выборгском была однокомнатная квартира, прописан же я был у родителей в Калининском. Я был в шоке. Как же так — столько лет за мной гонялись, а теперь сами возвращают паспорт и говорят идти на все четыре стороны? Оказалось, вопрос о том, чтобы я остался в «Зените», был решен на уровне первого секретаря Ленинградского обкома партии Зайкова. Такой вот я был питерский, такой нужный — что не отпускали меня отсюда, даже когда я уже сам сдался в армию.

А потом, когда мы уже вылетели, в 90-м в «Зенит» пришел тренер с Украины Анатолий Коньков. Есть люди, которые запоминаются тебе на всю жизнь. Он был как раз из таких.

У меня тогда было приглашение в «Днепр», и я честно сказал руководству клуба: «Больше так не могу. Или отпускайте, или закончу карьеру». Меня отпустили, сказав: «Дима, мы все понимаем». В моей поездке в Днепропетровск не было никакой партизанщины, я совершенно открыто встретился со старшим тренером Евгением Кучеревским, с женой посмотрели квартиру, которую мне там давали.

Приезжаю обратно в полной уверенности, что никаких препятствий моему переходу в «Зените» чинить не будут. Мне говорят: «Езжай в Тарасовку на сборы команды». Тарасовка — это не база «Спартака», разумеется, а одноименный пансионат ЛОМО под Ленинградом. Приезжаю. Вызывает меня Коньков и задает вопрос: «Ты где был?» Отвечаю: «Ездил в Днепропетровск, разве вы не в курсе?» — «Как ты можешь куда-то ездить, ты же игрок "Зенита"?» — «Я перехожу в "Днепр" по договоренности с руководством клуба». — «Никуда ты не переходишь. Ты — футболист "Зенита" и будешь играть здесь».

Уж как там Коньков договорился с руководителями, не знаю. Но на мою реплику, что у меня другая информация, он ответил: «Ладно, иди. Через полчаса собрание команды». А потом я узнал, что сразу после встречи со мной он вызвал всех «стариков» — Бирюкова, Степанова и других. И сказал, что сейчас нужно будет на собрании осудить Баранника за самовольный отъезд и нежелание играть в родной команде.

У всех ребят глаза округлились, осуждать меня они отказались. Началось собрание — выступать никто не захотел. Но ответ был прежним: «Никуда он не уйдет». Мне же Коньков заявил, что если я уйду, то буду дисквалифицирован.

Что мне делать? Еду с командой в Сочи на сборы. В последний день весь народ развлекается, празднует окончание сбора. Выпивали все. Но Коньков отправил в холл гостиницы своего помощника Зинченко с совершенно конкретной целью. И если молодежь, которую он только что взял в команду — Матвеев, Юшков, Подпалый, — никто не тронул, то меня и еще четверых ветеранов выловили и обвинили в нарушении режима. (По моим данным, это Бирюков, Степанов, Долгополов и Афанасьев. — Прим. И. Р.).

К Зинченко — никаких претензий. Он — человек подневольный, его заставили это сделать. Конькову нужно было убрать из команды авторитетных людей. Но почему таким способом-то? То, что в последний день сбора все выпивают — негласное правило, которое ни для кого не было секретом. Но взяли только определенных людей.

Дальше была очень некрасивая эпопея. Наутро уезжать в аэропорт, а нас пятерых не пустили в командный автобус, дали нам «рафик». Мы, конечно, обиделись и повели себя даже не то чтобы неправильно, а, прямо скажем, нагло. Но этому было объяснение: мы понимали, что все это продумано и подготовлено. И где-то перегнули палку. Сели в «рафик», перед аэропортом заехали туда же, где вечером гуляли — благо время позволяло. Ничего страшного, экипаж подождет! В самолет зашли последними, в хорошем расположении духа. И там немножко добавили. Ходили по салону, веселились, а Коньков бледнел от гнева. Нас спровоцировали, и мы ответили. Что называется, отпустили тормоза.