И тут Садырин вдруг сделал великодушный жест — заявил, что никого убирать не будет! Эти люди стали вместе с ним чемпионами Союза, и у Пал Федорыча просто не поднялась рука выгонять их из «Зенита». Точно помню, что это было — и произвело на меня сильнейшее впечатление. А спорткомитет города воспользовался слабиной, которую дал тренер, и «додавил» его. Прошло несколько дней — и по решению обкома КПСС Садырин был отстранен от должности старшего тренера. Я уже тогда понимал, что это страшная история…

«Ни одно благодеяние не остается безнаказанным», — вы не вспомнили любимую поговорку бабушки Розенбаума, читая эти воспоминания Орлова? Так все было или иначе — конечно, сейчас уже не докажешь. Но садыринский характер дает основания полагать, что подобное было возможно. Внешняя грубость, невоздержанность на язык сочеталась в тренере с отходчивостью и сентиментальностью. И в то, что в самый последний момент, когда ему сказали: «Убирай!», он не решился нажать на курок, я могу поверить. А вот у его оппонентов — не игроков, разумеется, а тех, кто их накручивал — хладнокровия оказалось побольше.

По мнению Шейнина, дело было иначе:

— Вначале было обсуждение итогов первого круга, и Садырина уже было оставили на своем посту. И тут встал Петр Тресков (многолетний работник питерского футбола и «Зенита». — Прим. И. Р.) и говорит: есть письмо футболистов. У меня была пленка с записью этого трехчасового заседания спорткомитета. Но потом дал кому-то посмотреть — и с концами. Жалко. На том заседании Садырина и сняли.

И, наконец, рассказ Баранника. Скорее даже не рассказ, а исповедь.

— После того письма были попытки оставить Садырина на посту тренера. На базу приехало руководство ЛОМО, с нами долго говорили, уговаривали отказаться, извиниться и прочее. После чего было объявлено собрание команды. Пришел и Павел Федорович. Спросил: «Ну что будем делать?»

Не хочу этим бравировать — но тогда встал я. Набрался смелости и сказал при всех: «Пал Федорыч, вот я подписал это письмо. Не знаю, правильно сделал или нет — но сделал. И для меня пути назад нет. Прошу вас — если вы останетесь, отпустите меня, пожалуйста, из команды».

Может, это оказало какое-то влияние на итоговое решение, но не считаю, что совершил что-то плохое. Я же не сказал, что Садырин должен уйти. Я сказал, чтобы меня отпустили, если он останется. Потому что в этом случае я не смогу чувствовать себя нормально в команде, у меня будет чувство вины перед тренером.

Я такой человек, что если под чем-то подписываюсь, то делаю это абсолютно осознанно, исходя из четких критериев. Садырина я всю жизнь уважал, мы потом встретились, обнялись и расцеловались, и я понял, что с его стороны все забыто — а с моей, естественно, никакого осадка и не могло оставаться. Но когда ты делаешь такой шаг — потом очень сложно, по крайней мере, лично для меня, идти на попятную. Это решение было выстрадано и на тот момент казалось мне единственно возможным и правильным, от чего я до сих пор не отказываюсь. Команда была неуправляема.

Потом я уже понял, что разные люди подписывали письмо из разных побуждений. Кто-то не попадал в состав, не получал из-за этого премиальных — и страдало материальное положение его и семьи. И человек надеялся, что при новом тренере он будет играть и получать больше денег. Я же, хоть мне три года и не давали возможность выкупить обещанную машину, исходил не из денежных побуждений. Я просто видел, что Садырин, взяв на себя раздачу благ, потерял те отношения с футболистами, за которые мы его ценили и даже боготворили. Павел Федорович был таким же молодым тренером, какими мы были молодыми игроками. Понятие «медные трубы» существует не только для юных.

Из-за большой победы, из-за распределения квартир и машин он запутался, растворился в этом — и все то, на чем строилась его команда, исчезло. И тогда я пришел к окончательному выводу, что тренер не может быть менеджером. Он должен только тренировать.

Что произошло после моего высказывания? Не помню. У меня с тех пор выросло двое детей, я много лет прожил в другой стране. Та реальность несколько заслонила для меня эту. Но до сих пор помню, как же мне было тяжело решиться и встать тогда, когда напротив стоял человек, которого я боготворю. Несмотря на все разногласия, которые между нами были. В итоге ушел не я, а он и Садырин вновь стал чемпионом с ЦСКА, а я засиделся в «Зените» и по большому счету себя не реализовал.

Эх, если бы можно было вернуть Пал Федорыча и посадить сейчас вот здесь, перед нами… И открыто поговорить о его чувствах, о моих чувствах, обо всем, что тогда случилось. К счастью, после тех событий нам еще довелось встретиться, у меня даже есть фотография. Вот только он уже тяжело болел. Встреча была очень теплой. И у меня от сердца отлегло, поскольку я понял: для него это был такой маленький инцидент в такой большой жизни.

Садырин наверняка понял, что у меня все это было от чистого сердца. Может, я заблуждался, может, кто-то на нас исподволь воздействовал. Но это было искреннее заблуждение. Пал Федорыч был отходчивым — и он не затаил зла. Думаю, что эта история его многому научила. Ведь, к сожалению, шишки можно набивать только на своих ошибках. По крайней мере, я разговаривал с ребятами из его ЦСКА, и все, кто с ним работал, глубоко его уважали и говорили о нем только теплые слова.