Учитывая, что официальное сообщение о приходе Бышовца в «Зенит» последовало лишь 22 ноября, тренер прислушался к рекомендации комментатора. А может, все это время вел с Мутко переговоры, жестко настаивая на своих условиях. Анатолий Федорович, говорят, умеет это делать виртуозно.

В любом случае, рассказ Орлова подтверждает то, что Бышовец в своей книге не лукавит, утверждая:

«Меня позвали в Петербург в тот момент, когда Виталий Мутко отказался продлевать закончившийся контракт с прежним тренером, Павлом Садыриным. Пришел я не на живое место, как это подавали потом отдельные люди, а на свободное, и фактически вместе с президентом "Зенита" выдержал серьезный пресс, связанный с изменениями в клубе, которые очень многим не понравились».

Сопоставление рассказов разных людей говорит о том, что Бышовец действительно Садырина не подсиживал. Переговоры начались уже после отставки Пал Федорыча.

Вот версия появления в Питере, изложенная самим Бышовцем в его книге «Не упасть за финишем»:

«Я вернулся из Кореи и уже имел несколько предложений из-за рубежа. Но у меня умерла теща, и мы поехали с женой в Киев на похороны. Впрочем, исключительно частным визит на родину не получился. У меня состоялась встреча с председателем Совмина, руководителями "Динамо" и сборной страны. Мне предложили национальную команду и встречу с Леонидом Кучмой (тогдашним президентом Украины. — Прим. И. Р.), но я вынужден был отказаться, потому что быть тренером сборной и не быть тренером "Динамо", которое являлось базовым клубом, означало здорово и неоправданно рискнуть. Разговор же с Григорием Суркисом (тогда — президентом киевского "Динамо". — Прим. И. Р.), который должен был быть на этой встрече, у меня не состоялся, после чего мы решили взять в переговорах паузу.

После возвращения в Москву я довольно быстро понял, что с Украиной ничего не выйдет, точно так же, как и то, что вряд ли дождусь работы в России. Юрий Лужков хотел, чтобы я возглавил "Торпедо", Колосков, зная это, утверждал, что с его стороны "все в порядке", и я даже успел встретиться с Павлом Бородиным (тогда — управделами президента России и акционером "Торпедо". — Прим. И. Р.). Вопрос был практически решен, и вдруг президент "Торпедо" Владимир Алешин как-то странно засмущался (а впрочем, он большой друг Вячеслава Колоскова) и заявил, что не готов обсуждать эту тему и что разговор нужно перенести. Дали отбой. Потом спросил у Колоскова: "Как же так?" Он в ответ развел руками: "Ну вы поймите, я же тренеров не назначаю!" — "Ладно, все понятно…"».

Я стал собираться в Португалию, где интерес ко мне проявляли два клуба. Но появился Виталий Мутко со своим предложением, и его не смутили те условия, которые мне озвучивали португальцы. Мы довольно быстро ударили по рукам, и я приехал в Питер знакомиться с командой».

Начитанный, блестяще излагающий свои мысли, сыплющий как из рога изобилия цитатами классиков, Анатолий Федорович не просто обладает великолепным словарным запасом, но при необходимости включает мощнейшее обаяние. Он и вправду обладает магнетическим воздействием на политиков. Не сомневаюсь, что в этой сфере, пойди он туда в свое время, Бышовец добился бы выдающихся успехов.

Политика — это своего рода шахматы, умение просчитывать ситуацию на несколько ходов вперед. А для Бышовца, по весьма символичному совпадению, шахматы — один из любимейших способов времяпрепровождения. Бывший футболист ЦСКА Дмитрий Галямин, работавший с ним в «Химках», говорил: «Каждый разговор с Бышовцем — это словно игра в шахматы. Нужно продумывать, что ты скажешь не только сейчас, но и через три-четыре фразы. Он предвидит все».

В своей книге Бышовец рассказывает:

«В Питере я познакомился и с гроссмейстером Борисом Спасским, который олицетворял собой шахматного джентльмена. Всегда поражался, как при таких нагрузках шахматисты сохраняют хоть какое-то здоровье. Шахматы в моей жизни вообще занимают определенное место. Неудивительно — ведь жизнь это и есть шахматы. Только фигуры живые».

Весьма глубокий, но и неоднозначный тезис выдвинул Анатолий Федорович. Он не уточнил, в какой роли в этих «живых шахматах» видит себя, — одной из крупнокалиберных фигур (уж явно не пешек) или гроссмейстера. Если в последней — то значит, речь идет о намеренной манипуляции людьми и их судьбами. Жертвы фигур, заманивание противников в ловушки… Утверждая, что жизнь — это шахматы, Бышовец отрицает возможность жить не голым разумом, а сердцем. По крайней мере, такая интерпретация его слов имеет право на существование.

А вот политика — это во многом шахматы и есть. В ней вряд ли возможен приоритет человеческих отношений над деловыми, сантименты, бескорыстие и благородство. Один должен победить другого — и точка. Два слова, максимально несовместимые как с шахматами, так и с политикой, — наивность и простодушие. Бышовец — полная противоположность этим понятиям. И оттого, обладая известным красноречием, он умеет очаровывать людей из мира политики. Он разговаривает с ними на одном языке.

Мутко — как раз из политиков. Поэтому их встреча с Бышовцем не могла не оказаться успешной. Недаром он подчеркнул в книге: «С Мутко в тот год (1997-й. — Прим. И. Р.) у нас было полнейшее взаимопонимание, я видел от него только помощь, и за счет этого мы сумели к началу чемпионата набрать состав».

Правда, насчет предложения возглавить сборную Украины Анатолий Федорович в своем рассказе, думаю, слегка загнул.

Дело в том, что к этому времени в киевское «Динамо» из арабских странствий уже успешно вернулся Валерий Лобановский, который Бышовца на дух не переносил. Еще с 1988 года, когда один возглавлял первую сборную СССР, а второй — олимпийскую, и между ними шла лютая война за игроков. Причем на уровне Госкомспорта и Олимпийского комитета страны.

За годы работы за рубежом эта война из памяти обоих тренеров не стерлась. Когда из «Зенита» в «Динамо» (Киев) пригласят полузащитника Романа Максимюка, Валерий Васильевич как бы мимоходом спросит своего нового игрока о его отношении к Бышовцу. Максимюк даст лестную характеристику. И вскоре обнаружит, что пробиться в состав у него нет ни малейшего шанса…