Шрифт:
– Эй, просыпайся…
Нити продолжают гаснуть… не слышит, слишком поздно. Неужели он снова опоздал? Ну уж нет.
Овчина смерзлась в тяжелую ледяную глыбу, и Коннован была частью этой глыбы. Какая же она холодная, а сердце бьется едва-едва. Спешить, снова спешить, она умирает… Куда?
Перстень привычно кольнул палец, сообщение состояло из одного-единственного слова: Саммуш-ун. Правильно, там лаборатория, и Карл, если не он, то… смерть.
– Потерпи, хорошо? Еще немного?
Она молчит, но сердце начинает биться чуть ровнее. Новая отсрочка.
– Ей будет больно.
– Конечно, будет. Ей в любом случае будет больно, - Карл действует с профессиональной жесткостью.
– Жалеть потом будешь, помогай. Держи.
Коннован вдруг приходит в себя, пытается сесть, вырваться, хрипит… ее агония, наплывая волнами, корежит.
– Терпи, - приказывает Карл, не понятно только кому.
– Держи… да держи ты ее, одежду нужно срезать.
И срезает. Черные лохмотья куртки, серые - рубашки, белые, омертвевшие - кожи… ей же больно.
– Ты что делаешь?
– Удаляю некрозы, лучше сейчас, чем потом. Оттают, гнить начнут, а там заражение… иммунитет ни к черту, полный набор, полузалеченные ожоги… - сияющее лезвие скальпеля взрезает коричневую корочку на бедре.
– Обморожение… - синеватое пятно мертвой кожи на ладони…
– И трофические язвы, - лезвие замирает у темного пятна-провала на щеке, точно выбирает, резать или нет.
– Это не считая некоторых других… ран. Любопытно.
Тело под руками выгибается дугой и тут же оседает на измазанную кровью простыню.
– Мать твою! Сказал же держать! И еще, поговори с ней.
– О чем?
– Да какая разница, просто поговори, чтобы голос слышала… - Карл взял с соседнего столика тонкие стальные иглы.
– Еще одно, пожалуйста, усвой, что я лучше тебя знаю, что нужно делать. Будешь мешать - она не выживет. Заодно запоминай, как капсулу жизнеобеспечения подключать.
Первая игла с противным хрустом вошла между ребрами.
Коннован
Темно. Холодно. Больно. Три слова моего нового мира. Больше больно, чем холодно, и больше холодно, чем темно. И совсем уж немного страшно.
Лечу. Падаю. Нет, все-таки лечу. Тот, кто меня держит, не позволит упасть.
Все-таки больше холодно, чем больно. И звук мешает, быстрый-быстрый, точно камешек, который катится с горы… звука три, но они как бы вместе. Да, помню, это сердце бьется, точнее сердца - их три. И у меня три, только почему-то медленные и… и больно. Теперь опять больше больно. Голоса. Подслушивать нехорошо, но они сами сюда пришли.
– Держи… да держи ты ее… срезать нужно. Да, черт побери, кое-где вместе с кожей.
Я знаю этот голос. Карл. Карла я боюсь, потому что он жестокий, но не сумасшедший. Сумасшедших я боюсь больше.
– Поговори с ней…
Я хочу говорить, я слышу и понимаю, но ответить не могу, потому что если слова не замерзают, то все равно теряются в темноте. И больно. Карл нарочно делает мне больно.
Карл меня учит, как раньше.
Раньше - Орлиное гнездо, и резко очерченный край пропасти, шагнуть вниз и падать, падать, падать… лететь. Нет, падать…
– Тише, потерпи пожалуйста и все будет хорошо… - этот голос тоже знаком. Его я совсем не боюсь.
– Ты поправишься, ты обязательно поправишься…
Поправлюсь? Я не болею, было плохо, а потом человек и кровь… тепло… я заснула, а проснулась там, где темно. Нет, снова больше больно, чем темно. Я хочу спрятаться от боли, в темноте можно играть в прятки, но Рубеус не отпускает, он здесь, рядом… Хорошо. Он говорит что-то еще… слова проскакивают мимо меня, ну и пусть, главное, что темнота тает. Тает-тает и растает.
В черных глазах я вижу жалость. Странно. Меня не надо жалеть, я ведь дома…
Глава 4.
Фома
Утро выдалось некрасивым. Мутно-лиловый будто задымленный воздух, чуть подтаявший снег, сбитый, смешанный с грязью на узких дорожках. Черные силуэты домов и непривычная тишина у колодца. Железная цепь, разматываясь, тихо звенит. Натужно, устало поскрипывает ворот, и вода с тяжелым влажным вздохом проглатывает ведро. Теперь назад, подымать тяжелее, чем опускать, капли, скатываясь с ведра, звонко разбиваются о темное дно колодца. Вода холодная, с мелкими белыми кусками льда, но вкусная, свежая.