Медицинский отсек маленький, метров двадцать - двадцать пять. Стены то ли зеленые, то ли коричневые, пол выложен скользкой плиткой, а потолок темный, в цвет стен, создается ощущение, будто я в тесной темной норе. Зато здесь тихо. И подумать можно. Хотя, о чем мне думать? Собираться и уходить. Сегодня вряд ли получится, но завтра я уйду. Еще не знаю, куда, но непременно уйду, к той же Торе… или Карлу, если он согласиться принять.

Карлу все равно, как я выгляжу.

Лежать на обожженной спине больно, и я переворачиваюсь на живот, что, впрочем, не намного лучше.

– Коннован? Ты тут?
– Конечно же, это Фома. Ему единственному не все равно, что со мной происходит.
– Что случилось?

– Ничего.

– Вижу, - он присел рядом.
– Опять? Где?

– Здесь.

Его присутствие успокаивало. Фома больше ни о чем не спросил, молча взял банку - мази осталось меньше половины и, чувствую, завтра мне будет не очень-то хорошо - принялся осторожно втирать в обожженные плечи. Прикосновения причиняли боль, но я терпела, лучше так, чем никак вообще.

– Ты злишься.

– Злюсь, - отрицать очевидное не имело смысла. Я злюсь, вернее, ненавижу.

– Почему ты не поговоришь с ним?

– С кем?

– С Рубеусом. Почему не расскажешь и… лежи смирно, - он нажимает на шею, - а то больно будет.

– Мне и так больно.

Вопрос я игнорирую, не хочу отвечать, потому что… потому что просто не хочу. Потому что это нечестно так со мной поступать, потому что нечестно бить меня, потому что нечестно выбирать кого-то другого.

Мику. За нее он заступился, за нее он испугался, а когда я звала, когда умирала и не знала, как выжить, он не пришел.

– Срезать нужно, иначе присохнет и тогда только с кожей.

Это Фома про майку.

– Надо, так срезай, ножницы где-то там.

Шевелиться неохота, и я лежу, думая о том, куда исчезнуть, чтобы никому не мешать. Ножницы щелкают. Холодные, но не больно, мазь действует одурманивающее, и я почти расслабляюсь. Настолько расслабляюсь, что задаю вопрос:

– Как ты думаешь, он любит ее?

– Кто? И кого?
– Фома убирает жесткую ткань по кусочкам, старательно, пытаясь не причинять лишней боли, и я несказанно благодарна за такую заботу.

– Рубеус. Мику.

– Не знаю.

– Зато я знаю

Фома только хмыкнул и велел:

– Переворачивайся, спереди тоже срезать надо. Да и вообще нужно было снять, прежде, чем мазаться.

В этом плане он, конечно, прав, но шевелиться - значит причинять себе дополнительную боль - и я продолжаю лежать.

Я не слышала ни скрипа открывающейся двери, ни шагов, но когда в пределах видимости возникли щегольского вида светлые ботинки, не удивилась. Карл умеет передвигаться совершенно бесшумно.

– Ты иди погуляй.
– это судя по всему адресовалось Фоме, и тот благоразумно последовал то ли совету, то ли приказу.

– Привет. Рада тебя видеть.

– Врать ты так и не научилась, - он снимает пиджак и закатывает рукава рубашки, на сей раз рубашка черная, а пиджак светлый. Ему идет.
– Ну и что это была за истерика? Лежи, не дергайся, обгоревшую кожу лучше срезать. Будет больно.

– Знаю.

Я уже забыла, как это, когда не больно. Руки у Карла строгие, зато им можно верить.

– Мазь зря истратили. Чего еще ждать от человека? Кстати, ты не ответила. Что ты тут устроила?

– Мика пыталась меня убить.

– И что? Это еще не повод, чтобы вести себя подобным образом.
– Карл подвигает поближе стол с инструментами, блестящие изогнутые иглы, причудливых форм ножи и ножницы напоминают пыточный инструмент. Смотреть на них неприятно, и я отворачиваюсь к стене. От неловкого движения кожа моментально натягивается и местами трескается. М-мать!

– А ты больше вертись, еще больнее будет, - тут же отзывается Карл.

– Дай наркоз. Ну пожалуйста, я больше не могу. Я устала, я не хочу боли, я не хочу видеть ни Мику, ни его… я хочу просто уснуть. Забери меня отсюда, ну пожалуйста, я не буду мешать, ты вообще не заметишь, что я есть и…

– Прекратить скулеж.

Холодная ладонь ложиться на лоб.

– Да ты вся горишь, милая моя. И бредишь. Ну-ка, дай руку, вот так, хорошо, так и держи. Можешь? Конечно, можешь, ты же у нас сильная девочка. А теперь давай, вслух до десяти. Повторяй - один…

– Один, два, три…