Сегодня день выдался особенно теплым, пахнущим сырой землей и талым снегом. Долгополая овечья шуба тяжестью давит на плечи, расстегнуть бы, а еще лучше сбросить, да Ярви станет волноваться.

– Я между прочим, тоже.
– Голос шелестит в голове, точно опасаясь причинить лишнюю боль.
– Еще одного воспаления ты не перенесешь. И так чудом выжил.

Чудо - это Ярви, светлое, невероятное, непостижимое чудо.

– Всего лишь женщина. А ты давай, не сиди на одном месте.

– А что делать?
– Солнце нагрело стену дома и лавку, мелкая дробь тающих сосулек и хрупкий зеленый стебелек, выбравшийся из земли.

– Сходи куда-нибудь, к тому же колодцу. Тебе надо больше двигаться.

Порой Голос ворчлив до занудства, но советы дает толковые. И Фома, переодевшись - все-таки в шубе было чересчур уж жарко - отправился к колодцу. Если наполнить ведро наполовину, то он, пожалуй, справиться.

В куртке легче, а свежий весенний воздух возвращает силы, во всяком случае, до колодца Фома дошел без остановок. В деревне снега почти не осталось, так, редкие светлые пятна в тени заборов. Омытая талой водой мостовая ловила солнечный свет, а из мутной лужи на обочине пила воду растрепанная ворона. Хорошо.

Фома вежливо поздоровался с собравшимися у колодца женщинами и, опершись на высокий бортик, стал ждать своей очереди. На ворот приходилось налегать всем весом, а ведро ползло вверх медленно, перелив же воду, Фома понял, что должен перевести дух. Руки дрожали, да и колени тоже, а в груди зарождался привычный тяжелый комок кашля.

Как-то особенно сильно на этот раз, легкие, казалось, слиплись вместе, а во рту появился неприятный, но знакомый привкус. Красные пятна крови на ладони - это что-то новое.

– Помрет все-таки… - сказал кто-то, незнакомый голос, незнакомое лицо, на котором сочувствие мешается с любопытством.
– Раз кровью кашляет, то точно помрет… молодой… жалко.

Страшно. Страх иррациональный, он не хочет умирать, он ведь только-только начал понимать, что такое жизнь и теперь сразу смерть. Эта женщина ошибается, он ведь выздоровел, а что кровь на руке… ну губу где-то поранил, бывает. И кашель унялся, а ведро уже не кажется таким тяжелым.

– Не надорвись, - попросил Голос.

К черту советы. Он справится, он станет сильнее и выживет. У него есть Ярви, значит…

Второй приступ кашля настиг вечером, когда Фома почти успокоился. На этот раз кровь откашливалась долго, с трудом, а где-то внутри, под сердцем расползалось горячее пятно болезни.

Хорошо, Ярви не видела, испугалась бы.

– Я умру?
– сейчас, когда за окном разливалась бархатно-черная ночь мысль о смерти больше не вызывала того ужаса, но ему нужно было знать.

– Скорее всего, - ответил Голос.

– И что это?

– Вероятно одна из мутировавших форма туберкулеза, которую ты подхватил еще в лагере, но проявилась только сейчас. Если бы не воспаление, все бы обошлось, а так… ну полгода у тебя есть. Обратишься к да-ори, срок увеличится, ненадолго, но пару месяцев сверху выцарапают.

Полгода… это не так и мало, целая весна и лето, а осенью умирать не страшно. Осенью все умирает, желтые листья в холодном дожде, ранние сумерки и жухлая трава.

– Есть, правда, еще один вариант… я могу кое-что изменить в тебе, и болезнь просто исчезнет.

– И кем я стану?

– Большей частью человеком, просто с некоторыми изменениями в анатомическом и физиологическом плане. Внешне ничего заметного. И кровь, если ты так боишься, не нужна будет… думаешь, мне в могилу хочется?
– Голос замолчал. Горячее пятно в груди медленно остывало, но все-таки… все-таки полгода слишком мало. В подкрашенном темнотой окне отражается белое перекошенное лицо, а ведь будет только хуже, снова кровать, снова тулуп и полные беспокойства глаза, ощущение беспомощности и ожидание приближающейся смерти.

– Я согласен.

Коннован

Господи, помоги мне! Больше все равно обратиться не к кому. День ко дню, неделя к неделе, а я все так же удручающе беспомощна. Я не понимаю и десятой части того, что нужно делать. Я не справляюсь. Пытаюсь, но… слишком сложно, слишком много всего и никого рядом, кто бы помог. Рубеус только упрекает, Мика молчит и улыбается, но в ее улыбке я читаю презрение, и чувствую себя хуже.

Хотя куда уж хуже? Все валится из рук. Два месяца жизни на то, чтобы убедится в собственной никчемности. И вот мы снова ссорились. Точнее, Рубеус орал на меня, а я даже не понимала, что опять сделала не так. Глупая ситуация, последнее время я только и делаю, что попадаю в глупые ситуации.