– Поговори со мной, - Рубеус садится рядом, и я начинаю ощущать себя еще более беспомощной и больной, чем есть на самом деле. Темные волосы, черные глаза, высокие резко очерченные скулы, наверное, он красивый, но мне уже все равно.
– Конни, пожалуйста, поговори со мной.

– О чем?
– в горле першит, и лежать неудобно, без крышки капсула похожа на обыкновенную кровать, только жестче. Да и не бывает кроватей из прозрачного пластика.

– Например, о том, зачем ты это сделала? Тебе, что, так надоело жить? Настолько все плохо, что только умереть?

– Уснуть, и видеть сны. Быть может, вот в чем трудность: какие сны приснятся в смертном сне…

– Что?

– Шекспир. Поэт такой древний, - Господи, ну и чушь же я несу.

– Поэт, значит. Никогда не понимал смысла в стихах. Если гимн церковный, то еще ладно, но когда ни о чем… или о смерти… зачем писать стихи о смерти?

– Не знаю, но ведь красиво же.

– И ты тоже из-за красоты решила? Или другие причины были?

– Были, - все-таки неприятного разговора не избежать. Ненавижу объясняться, но он имеет право. Или не имеет? Или потребует объяснения вне зависимости от этого мифического права? Можно снова отвернуться и замолчать, тогда он уйдет. Но тогда одиночество, капли застывшей краски на стене, мерное тиканье приборов и размышления о смысле жизни? Уж лучше разговор, неприятный, но честный.

Рубеус ждет, не торопит, а я не представляю, с чего начать.

– Я поняла, что должна уйти и просто выбрала путь.

– Просто? Ты просто выбрала?
– Он начинает злиться.
– Взяла и выбрала, так? А обо мне ты подумала?

– А ты обо мне думал? Хотя бы раз все время? Ты стыдился меня. Пенял на мою неспособность вникать в дела. А мне плевать на дела. Мне нужно было, чтобы ты со мной поговорил. Нормально, без крика и Микиных советов. Не поверишь, но поначалу я на что-то надеялась, дура, да? А потом ты сказал, что лучше бы мне не возвращаться, и я поняла, что и в самом деле лучше. Причем для всех. Я лишняя здесь, в замке, в жизни этой. Так чего за нее цепляться? Обидно только, что могла бы раньше уйти, не так больно было бы.

Молчит. Точно подписывается под каждым сказанным словом. Правильно, а чего я ждала? Извинений?

– А чего ты ждала?
– жесткий тон, жесткий взгляд, скрещенные на груди руки, когти черными мазками выделяются на белой плоскости халата.
– Того, что будет как полтора века назад? Ты сама отгородилась от жизни, запершись в выдуманных обидах. Да мне некогда было разбираться с ними, я не умею и не хочу учиться, потому что бегать за существом, которое думает только о себе, глупо.

Существо… я не человек, и не да-ори, я - абстрактное существо, которое всем мешает. Главное, не заплакать, не здесь, не при нем. Потом, когда уйдет, чтобы никто не видел.

– Я не это хотел сказать, извини.

Легкое прикосновение заставляет вздрогнуть, и Рубеус убирает руку.

– Я просто не мог бросить все на самотек ради… - Рубеус осекся, ну да я и так поняла, где уж не понять, когда все сформулировано настолько ясно. Да и до разговора этого тоже все ясно было, мне остается лишь сохранить хорошую мину при плохой игре. Черт, до чего же сложно улыбаться… и губы потрескались. Отвечаю и сама удивляюсь, насколько спокоен и даже равнодушен голос.

– Ради меня? Да нет, Рубеус, я не настолько наивна, чтобы ожидать от кого бы то ни было подобного подвига. Да и вообще не понимаю, зачем ты здесь, ведь у Хранителя столько дел, ни минуты покоя. Война опять же. Мика.

Он поднялся и вышел, только у самого порога, обернувшись, бросил:

– Ты стала очень злой.

Злой? Я стала злой? Да, черт побери, я стала злой, потому что быть доброй - больно.

Мика пришла дня через два, и честно говоря, я даже обрадовалась ее визиту - лежать в полном одиночестве тоскливо.

– Привет, - сегодня на ней белый наряд, столь же изысканный сколь раздражающе роскошный.
– Как самочувствие?

– Великолепно.

– Я рада, - Мика небрежным жестом поправляет волосы. Тонкие браслеты золотой волной скатываются к локтю, потом снова к запястью… красиво.
– Знаешь, я так переживала…

– Не верю.

– Ну и правильно делаешь. Слушай, тебе не кажется, что здесь как-то мрачновато, а? Лично у меня в подобной обстановке возникают мысли отнюдь не о выздоровлении.

– А ты болела?

– Нет. Я как-то стараюсь избегать… травм. И тебе советую.
– Она произнесла это с таким искренним участием, что я едва не прослезилась от умиления. Я вообще в последнее время какой-то слишком уж чувствительной стала.

– Спасибо.

– Я вообще-то поговорить хотела… надеюсь, ты не станешь ябедничать? А стены все-таки надо будет перекрасить… нежно-зеленый или бежевый? Тебе какой больше по вкусу?

– Бежевый.

– Значит, в зеленый. Прости, ничего личного, но Хельмсдорф - мой дом и я в нем хозяйка. Я помню такой, каким он был раньше, и вижу, каким стал теперь, не без моего, заметь участия. Я знаю здесь каждый камень. Я чувствую замок, его потребности, желания, саму его суть, а ты - чужая. Ты сама понимаешь, что чужая здесь, и останешься чужой. Я лично ничего против тебя не имею, но…

– Но мне лучше уйти, так?

– Да. Рубеус, конечно, предложит тебе остаться и, возможно, даже будет уговаривать. Я надеюсь, ты не согласишься.