— Как часто следует заниматься сексом? Каждый день? Один раз в неделю? Раз в месяц? Любая попытка классификации породила бы серьезные перекосы. Не является ли нормой то, что удовлетворяет того или иного человека? И не удовлетворяет ли человека то, чего ему достаточно?

Одна манекенщица мирового класса по имени Моника, девушка несравненной красоты, которую очень тронули слова учителя, перебила его и, набравшись смелости, заговорила при всех:

— А я только и знала, что демонстрировала, демонстрировала… Мой мир ограничивался подиумами. Меня снимали лучшие фотографы мира. Мое тело красовалось на обложках самых известных журналов. Мир моды вознес меня на самую вершину, но тот же самый мир вышвырнул меня на улицу, когда я прибавила в весе пять килограммов. Теперь у меня булимия. Принимаю пищу, не имея сил отказаться от нее, и тут же мною овладевает чувство вины и досады, в итоге я искусственно вызываю рвоту. Жизнь моя превратилась в ад. Я не чувствую вкуса съестного и уже не знаю, кто я такая и что мне нравится. Я трижды пыталась покончить с собой.

В ее глазах не было слез, потому что она их уже выплакала. Учитель, поняв страдания манекенщицы, дважды вздохнул. Пришло понимание, что пора закругляться и что опыт Моники красноречивее его слов. Но сначала он захотел увидеть улыбку Моники. Учитель вышел из задумчивого состояния, настроился на юмористический лад и, расслабившись, спросил:

— Когда женщины смотрят в зеркало, они бессознательно произносят одну известную фразу. Какую?

Женщины ответили в один голос: «Зеркальце, зеркальце, есть ли на свете кто-нибудь красивее меня?»

— Нет! Они говорят так: «Зеркальце, зеркальце, есть ли на свете кто-нибудь, у кого дефектов больше, чем у меня?»

Люди засмеялись. Моника же просто расхохоталась. Она уже пять лет так не смеялась. Это было как раз то, чего учитель добивался: продать ей мечту о веселом настроении. Превосходный социологический эксперимент. Я впервые увидел, как из хаоса возникает хорошее настроение.

Бартоломеу подошел к учителю и сказал:

— Шеф, когда я смотрю в зеркало, то не замечаю у себя никаких дефектов. Значит ли это, что у меня есть проблема?

— Нет, Бартоломеу, вы прекрасны. Посмотрите на своих друзей, разве они не прекрасны?

Краснобай посмотрел на группу учеников.

— Шеф, не перегибайте палку. Они и так о себе высокого мнения.

Мы посмеялись и удалились. Никогда еще мы не чувствовали себя такими красивыми, по крайней мере, в своих

собственных глазах.

На улицу с нами вышла и Моника. Она выразила учителю глубокую благодарность, обняла его и поцеловала в щеку. Мы умирали от зависти.

Учитель посмотрел на нее и вдруг сказал то, чего мы от него в данном случае никак не ожидали.

— Моника, вы блистали на модных подиумах, а я призываю вас блеснуть на подиумах другого рода, на которых труднее преуспеть, сложнее удержаться и не упасть, но более интересных и человечных. Я приглашаю вас продавать мечты вместе с нами.

Моника была в растерянности и не знала, что ответить. Она уже читала кое-какие газетные материалы о загадочном мужчине, который только что позвал ее за собой, но не имела ни малейшего представления о том, что ей предстоит делать. Как только учитель пригласил очаровательную манекенщицу, мы, выступавшие против привлечения женщин в нашу команду, возликовали. Мы полностью изменили свое мнение и туг же согласились с учителем в том, что женщины не только умнее мужчин, но еще и значительно красивее.

Заметив наш энтузиазм, учитель отошел в сторону. Он захотел поговорить с человеком, стоявшим метрах в двадцати от нас. Нам оставалось только объяснить новенькой, в чем состоит прелесть восхитительного мира грез. И, как нам казалось, мы ее непременно убедим в этом. Мы объясняли, объясняли и еще раз объясняли. Мы были похожи на стаю изголодавшихся кобелей, бегающих за сучкой в период течки.

Увидев, что Моника нашего энтузиазма не разделяет, Чудотворец пошел молиться. Ему не хотелось впасть в соблазн. Рука Ангела пребывал в состоянии эйфории и потерял способность выговаривать слова, однако попытался привлечь внимание Моники стихами. И прочитал:

— Жизнь без… без грез — это все равно, что зима без… снега, что океан без… без… волн. — Он думал, что возвышает себя в ее глазах, а на самом деле не давал ей ни охнуть, ни вздохнуть.

Моника никогда раньше не видела таких чудаков, грязных, плохо одетых, экстравагантных, желающих любой ценой уговорить ее, отчего ее сомнения становились только сильнее. Мы и вправду были похожи на рой пчел, окруживших свою матку. Пока мы говорили, Моника краем глаза потлядывала в сторону учителя, который внимательно слушал собеседника. Через полчаса стало ясно, что Моника хочет уйти. А тут еще вмешался Краснобай.

— Моника, дорогая, продавать грезы — это самое безумное дело, которым я когда-либо занимался. Даже проходя закалку водкой, я не делал таких глупостей, — начал он, пугая девушку, и с оглушительным звуком в очередной раз пустил ветры. Мы пришли в ужас и снова резко потребовали от него:

— Бартоломеу, прикинься нормальным!

Но притворяться он не умел, он умел лишь быть собой. Между тем произошло нечто неожиданное. Пока речь шла о прелестях торговли мечтами, Моника отвергала идею совместных походов, но когда Бартоломеу заговорил о безумии проекта, она оживилась. Ей хотелось чего-нибудь более возбуждающего, чем то, что она получала на подиумах. Она задумалась, но все еще не решалась принять участие в социологическом эксперименте.