– Знаешь, Ингри. Ты извини, но меня куда больше волнует вопрос, где мои дурацкие глаза сейчас.

Ингри вздохнул.

– Я ж говорил – больной ты. Хилый. Квелый. Я же хотел этот разговор отложить.

Я отвернулся к занавешенному окну. За окном, судя по всему, бушевало апрельское солнце. Видеть его мне совсем не хотелось.

– Ты раскис! – продолжал разоряться мой консильере. – Соберись. Война не кончена. Поймаем мы этого козла…

– Или он нас.

– Ты что, трусишь? Ингве?!

Я перевел на него взгляд, исполненный – судя по его реакции – величайшего равнодушия.

– Нет, не боюсь. Мне просто не интересно.

– Это депрессия.

– Это реальность, брат. Ты лучше мне расскажи, что творится внизу…

Как ни старался, я не мог больше называть Свартальфхейм «домом». Ингри открыл было рот, но тут за дверью послышалась какая-то возня.

– Что там происходит?

Консильере мой вскочил и побежал к двери. Высунулся наружу. Побазарил там с кем-то – наверное, с одним из ингвульфовых ребят, которые сторожили мою палату преданно, как хорошие овчарки. Преданно… Эта мыль потянула за собой цепочку, и в конце этой цепочки был Нили, лежащий лицом вниз в луже крови. С усилием я заставил себя не думать.

Ингри снова сунулся в палату.

– Там Касьянов. Рвется к тебе.

– Впусти и дверь закрой. С той стороны.

Ингри, кажется, хотел что-то сказать – но под взглядом моего единственного уцелевшего ока быстро стушевался и пропустил в комнату Касьянова. И закрыл дверь с той стороны. При виде старого пердуна я даже обрадовался.

– Слава Имиру!

– Что?

– Хотя бы вы не притащили букет.

– Я принес вам нечто гораздо более полезное.

Касьянов порылся в кармане пиджака и извлек аккуратно запечатанный пакетик. Распечатал. В пакетике обнаружилась черная наглазная повязка.

– Ну и что мне с ней делать?

– Бинты снимут, будете носить. Будете настоящий пират. Отпустите длинную бороду, назоветесь Барбароссой…

– Барбаросса был рыжий.

– Перекраситесь.

Я подержал повязку в руке и уронил на тумбочку.

Касьянов уселся на стул, освобожденный Ингри.

– Что-то ты мне не нравишься, племяш.

– Да и я от тебя, дядюшка, не в восторге.

– Амос твой тебе фотографии передал?

– Это вы что, вместе копали? У вас теперь мир да любовь?

– На безрыбье и рак рыба, мон шер ами. Пока герои хворают, вкалывать приходится бюрократам. А бюрократы всех мастей общий язык непременно найдут.

– Скажите лучше, что сфабриковали эту муть в Фотошопе и подсунули бедняге Ингри. Дурачок от счастья и описался…

Касьянов уставился на меня, как бы в ошеломлении от моей нечеловеческой проницательности. В конце концов ошеломляться ему надоело, и он покачал головой.

– Сфабриковали, да не все. Часть.

– Какую часть?

Он не ответил. А мне, по-честному, было и не интересно. Помолчали. Касьянов все покачивал головой, как китайский болванчик. Ну что за день такой, всех качает?

Минуты через две мотать башкой ФСБшник перестал и уставился на мою левую кисть, перемотанную бинтом.

– С рукой у тебя что?

– Пытался лицо заслонить, – без особого энтузиазма соврал я.

– Ох, не свисти, племяш, не морочь старого дядьку. Покажи свою черную метку.

– Да пошел ты в жопу, дядя.

Касьянов озабоченно нахмурился.

– Нет, точно с тобой что-то не в порядке.

Во мне проснулась тень былой ярости.

– Да! – заорал я. – Со мной все не в порядке! Меня чуть не пристрелили! Глаз выбили!

Злость, как вспыхнула, так и сдохла. Я отвернулся.

– Не то, не то, – бормотал Однорукий. – Не глаз тебе выбили, племяш, а, похоже, оторвали яйца.

– Идите на хрен, – сказал я.

И заорал во всю глотку:

– Эй, кто там! Господин Касьянов хочет выйти.

На пороге немедленно возникла пара дюжих бойцов с автоматами. У всех были удостоверения частного охранного агентства: не подкопаешься. Странные нынче пошли охранники: бороды в косички заплетают, вместо бронежилетов носят мифрил. Мифрильная кольчуга, кстати, была и на мне и неприятно холодила тело под больничной пижамой. Очень бы она мне помогла там, на пороге ванной! Захотят пристрелить – пристрелят, хоть в бункере прячься.

Однорукий еще раз сокрушенно покачал головой и вышел. Ингри было сунулся ко мне, но как сунулся, так и высунулся. Я закрыл глаза. Глаз. И, кажется, задремал. Во сне явились мне кишки червя. Они были бесконечны, как жизнь, и так же бессмысленны и унылы. Во сне я подумал, что некромант добился-таки своего. Ингри прав, это, наверное, депрессия. Мне не хотелось охотиться за Тирфингом. Мне вообще ничего не хотелось.

Разбудил меня шум в коридоре, на сей раз на порядок более громкий. Я накрыл голову подушкой и простонал: