– Зачем?

– Зачем что?

– Зачем выжил?

Некромант, кажется, удивился.

– А вот этого я, извините, не знаю. А вам хотелось бы умереть?

Хель, о чем мы говорим?! Я должен ведь спрашивать о мече… Между тем уста мои, тяжелые, как мрамор, отверзлись и сами по себе изрекли:

– Не знаю. Возможно.

– Вы уж определитесь. Я, к сожалению, ничем вам в разрешении этого вопроса помочь сейчас не могу.

Правильно, издевайся. Еще немного посмотрев на калеющюю железку, я, не оборачиваясь, спросил:

– Скажите честно. Вы поили меня любовным зельем или нет?

– Я точно не поил.

– Хорошо. Ваши подручные.

– Почему это вам так важно?

– Если спрашиваю, значит, важно.

– Ладно. Признаюсь. Поил.

– Для чего?

Некромант молчал. Я подошел к дыбе и крутанул ворот лебедки. Тело его вздернулось вверх. Я видел, что он пытается удержать крик – однако удержать не сумел, и крик разнесся по комнате, отражаясь от высоких стен. Капитан Гармовой наверняка искренне радуется сейчас за дверью моим успехам. Подержав Иамена немного в этой нелепой растяжке, я ослабил ворот.

– Повторяю вопрос: для чего?

– Вы быстро учитесь, Ингве, но плохо пока разбираетесь в психологических типах заключенных. К примеру, ваш друг Гармовой сейчас на моем месте бы грязно выругался и попытался отгрызть вам ухо. Вы, скорее всего, гордо бы промолчали.

– А вы?

– А я, как вы видите, читаю вам лекцию по технике ведения допроса.

На сей раз я растянул его так, что крик успел перейти в негромкий стон. Очень странно было слышать эти жалобные звуки из уст некроманта. Как-то слишком по-человечески. Меня это доконало, и я вновь опустил верхнюю планку. Иамен повис, хрипло и жадно дыша. По лбу его катился пот. Тощие ребра, сплошь в синяках и кровоподтеках, тяжело вздымались. «Что я творю?!» – сказал кто-то трезвый в глубине моего сознания. Я попятился к двери. Неожиданно некромант заговорил:

– Я хотел преподать вам урок. Это было довольно жестоко с моей стороны.

– Что? Зелье?

Он тряхнул головой, сбрасывая соленые капли с ресниц и со лба.

– Какой, в Хель, урок?! – заорал я, – Не пей, сестрица, из копытца, козленочком станешь?

– При первой нашей встрече мне показалось, что вы, Ингве – что-то вроде маленького избалованного мальчика, привыкшего любить лишь собственные прихоти. Я ошибся, так что шутка с зельем и вправду вышла паршивая.

– Теперь вы поняли, что я не маленький избалованный мальчик? Или что никаким любовным зельем мне уже не помочь?

Он молчал, кажется, утратив ко мне всякий интерес.

– Почему вы не хотите, чтобы я перерубил ствол Ясеня?

– Потому что тогда мир погибнет, – бесстрастно ответил некромант.

– А если нет, сгниет.

– Папаша ваш, может, и сгниет. Ясень сгниет. А с миром ничего не сделается. Мир не ограничивается горсткой старых бородатых вояк и их ущербных потомков.

– Где вы прячете меч?

– Нигде я его не прячу. Я сказал вам ясно – нет у меня меча.

– Вы врете, – ответил я и взялся за раскаленную железку. Рукой. Без перчатки.

Нет, рука не сгорела – все же я был наполовину свартальв, а наши кузнецы выхватывают мечи из горна голыми ладонями. Однако паленым все же запахло. Некромант с изумлением на меня смотрел.

– Это что, новый метод ведения допроса? Палач пытает сам себя, допрашиваемый от ужаса выдает все секреты? Ингве, вы лучше приют сиротский проспонсируйте, если так уж вас замучило раскаяние…

Тут-то я и огрел его по ребрышкам раскаленной железной кочергой. Крику было… Когда вопли малость поутихли, я снова положил железку в жаровню, раздул угли и только затем обернулся к нему.

– Где меч?

Некромант молчал.

Подумав, я взялся за плоскогубцы.

– Как специалист, Иамен, подскажите: какой палец лучше ломать первым?

– Свой собственный.

– Как скажете.

Я запихнул в плоскогубцы указательный палец левой руки и сдавил рукоятки. Было больно.

– Прекратите юродствовать, – сказал Иамен. – Если вы хотели меня убедить в собственной невменяемости, вам это удалось.

– Ошибаетесь. Я как раз пытаюсь остаться в здравом уме.

Я надавил сильнее и взвыл. Кость хрустнула.

– Прекратите!

– Вы не любите, когда другим больно, так ведь, Иамен?

– Я не люблю, когда ломают вещи. Тем более, вещи, сделанные не вами.

Я швырнул плоскогубцы в жаровню и, кривясь от боли в руке, прошипел:

– А что вы любите?

Ответа я не ожидал. Однако некромант, усмехнувшись, ответил:

– Я люблю слушать песню жаворонка на рассвете.

После фиаско с первым допросом в избу-пытальню я больше не заходил. Иногда подбирался к двери и слушал вопли Иамена (с каждым днем они делались все тише – силы у некроманта кончались) и радостное рычание Гармового и его своры. Те перед каждым допросом накачивались дурью и балдели вовсю. Палец я замотал обнаруженным в сортире столетним бинтом. Им же замотал и обожженную руку. Бинт немедленно покрылся грязью, и теперь я смахивал на бомжа, доставленного в приемный покой госпиталя с обморожением конечностей.