— Ну, чё про нашу песню скажешь? Али совсем плохо поем? — проворчала в углу Степанида.

— А чё сказать? — откликнулся я с некоторым ехидством. — Если скажу, что плохо, так вы сразу: "Съедим! "

Глафира тихонько закашляла-захихикала. А Настя смотрела серьезно и вопросительно.

Я, конечно, уловил в песне намек. Мне как раз было девять лет и девять месяцев. Но ни обновки, ни особой ласки я пока не видел, поэтому ответил уклончиво:

— Хорошая песня. Только непонятная какая-то. И грустная...

— Ох, батюшки, "грустная", — забубнила старуха Степанида. — Будто есть нам с чего веселиться-то...

— Кабы кто развеселил, — поддержала ее Глафира. — А то мы только и знаем песни выть... Хоть бы ты, Тополёк, рассказал нам что хорошее.

Она впервые назвала меня так ласково. И я от благодарности сразу сказал:

— Я рассказывать плохо умею, а книжку могу почитать, если хотите.

— Какую книжку-то? — оживленно спросила Настя. И даже веретено остановила.

Я мысленно перебрал свои любимые книги. "Робинзон" и "Гулливер", пожалуй, не годились. "Тимур и его команда" тоже не для такой обстановки. "Морские рассказы" Станюковича? Нет, это не для ведьм. И я вспомнил Пушкина. "Повести Белкина"! Там есть рассказ "Гробовщик". Про мертвецов и всякие страхи. Наверно, ведьмам понравится.

— Сейчас принесу! — Я поднялся с табуретки.

— Сбегёт, — нерешительно сказала Степанида. — Он ведь нас все ишшо опасается...

— Да вернусь я, честное пионерское!

— Зачем бегать-то, — возразила Настя. — Ты вспомни, какая книга и где она. Получше вспомни...

— Да помню я!

— Эта, что ль? — Настя махнула веретеном, и знакомые "Повести Белкина" в старых коленкоровых корочках оказались на краю стола.

— Ой... — сказал я с испугом. Это было первое явное колдовство, которое сотворили на моих глазах ведьмы. Глафира самодовольно кашлянула. Степанида покряхтела:

— Вот и читай теперя, как хотел, неча бегать-то...

И я стал читать "Гробовщика" вслух. Негромко, старательно, с выражением. Когда я читал его раньше (один, вечером), было жутковато, а сейчас нисколечко, хотя рядом были ведьмы и волшебство, и вообще сказка.

Слушали меня внимательно. Даже Степанида не кряхтела и не охала. Но когда я кончил, она завозилась и недовольно сказала:

— Ну чё... Тута все дела известные, лучше бы чё другое. Чувствительное...

Глафира скрипуче хихикнула, а Настя проговорила вроде бы в шутку, но с капелькой смущения:

— Нам бы, бабам, про любовь чего-нибудь.

Я немножко обиделся за Пушкина, но сказал, что, пожалуйста, можно и про любовь. И прочитал "Метель". Эта повесть ведьмам понравилась.

Глафира проворчала:

— Ну, Тополек, ты это... да... — И закашляла как-то по-особому. А Степанида сняла очки и достала из-под безрукавки большущий платок, от которого на всю баню запахло ржавчиной...

— А я раньше-то и не слыхала, что Пушкин повести писал, — со вздохом сказала Настя. — Думала, он только стихи...

— Стихи-то у Александра Сергеевича тоже есть чувствительные, — проговорила из-за платка Степанида.

А я, утомленный чтением, вдруг понял, что ужасно хочу спать. Хотел спросить, можно ли пойти домой, да лень было. Хорошо сидеть, закутавшись в пушистый Настин платок и привалившись к стенке...

— Робёнок-от спит совсем... — подала голос Глафира.

— Пусть, — отозвалась из уютного сумрака Настя. — Я его сама...

И я утонул в дремоте. И проснулся солнечным утром в своей постели.

"Повести Белкина" оказались на месте — на этажерке рядом с "Робинзоном" и "Гаврошем".

"Значит, все-таки приснилось", — подумал я. И сам удивился, что мне чуточку грустно.

На всякий случай посмотрел под крыльцо: там ли мешок с пухом?

Мешка не было. Но не было там и другого барахла, которое валялось раньше. Видимо, тетя Тася устроила чистку и все оттуда выкинула.

Скоро я перестал думать о приснившихся ведьмах. Мама послала меня за керосином, а после обеда я помчался на улицу Герцена, и там до вечера мы были заняты разными важными делами: сперва стреляли из рогаток по аптечным пузырькам, потом гоняли в сквере у цирка драный резиновый мяч, потом сидели на крыльце, а дядя Боря рассказывал нам, как устроены фокусы знаменитого циркового артиста Мартина Марчеса... А уж после ужина (когда дядя Боря покормил меня жареной картошкой с луком) была на улице игра в попа-гонялу. Это по дороге две команды гонят палками круглую короткую чурку. Крики на весь квартал и пыль клубами.