— Поедемте-ка все домой, — предложила донья Флора. — Мы отправимся верхом по большой дороге, а вы, сержант, чтобы скорей добраться, махнете через бамбуковую рощу, потом свернете вправо, — вправо потому, что слева болото и колючие заросли.

Джо шагнул было вперед — помочь ей сесть в седло, но она, увернувшись, правда не слишком поспешно — его пальцы успели пройтись по тому, что ускользало из рук, — воскликнула:

— Не будьте чересчур любезным, сынок… любезников наущает дьявол!

Молодой гринго вскочил в седло и поехал следом за ней. Пальмовые рощи, зыбучие пески, намытые рекой; голубовато-зеленые луга в низинах; пастбища, плантации золотистых бананов, чащобы сахарного тростника — серебристо-розовые кисти треплет горячий ветер.

Этого не может быть. Слыша, как звякают его шпоры, донья Флора тоже пришпорила лошадь. Она отчетливо видела — мираж, рожденный ее желанием, зноем и убежденностью, что не для ее дочери этот мужчина, динамичный, металлически-жесткий, бесчеловечный, она видела, как, дав лошади шпоры, он нагоняет ее и говорит… нет, не может быть, чтобы он сказал и чтобы она выслушала…

Ее кобылка трусила легкой рысцой, сохраняя дистанцию, которую мул, ускоряя шаг, старался сократить. Что за наслаждение чувствовать, как тебя преследует всадник — резвый аллюр вот-вот перейдет в галоп! Она перевела лошадь на быструю рысь, заслышав сзади участившийся топот.

— Пусть догонит меня, — шептала она, — пусть догонит, пусть обовьет рукой, пусть снимет с лошади, пусть сбросит, пусть опрокинет…

Лошадка, летевшая во всю прыть, и скакавший галопом мул пересекали рощи благоухающих лимонов, апельсинов, грейпфрутов, манго, нансе [22] , их дикая скачка ничуть не нарушала ни покоя дремотных солнечных бликов, ни темной, обжигающей земли, ни жужжащих насекомых. Наконец он догнал ее. Лошадь, испугавшись какой-то тени, замедлила бег, и он поравнялся с ней, но, прежде чем успел заговорить, она спросила:

— Когда Майари сказала, что не выйдет за вас замуж?

— Дня три назад…

— Значит, во вторник…

— В последний день, когда она была с нами и мы заезжали к тем мулатам, у которых целая куча детей.! Помните? Они наконец согласились продать нам земли,! так как очень нуждались в деньгах на лекарства. Но я вам хотел сказать о другом. Я все продумал. У нас нет иного пути…

Донья Флора ощутила, как взмокли бока лошади,! перед глазами поплыли деревья. Вокруг витали — к добру или нет? — ангелы любви. Сердце стегало хлыстом. Как телеграфные ключи стучали виски. Много разных женщин, сочетавшихся в ней — мать, компаньонка, теща, — должны были раствориться в жене, которую этот человек ожидал найти в ней: подруга, идущая на все, честолюбивая, понятливая, страстно любящая, с жизненным опытом… У нас нет иного пути… Я все продумал… Она повторяла про себя слова Джо, человека столь не подходящего для ее дочери, девушки вялой, скорее просто глупышки, всегда грустной, витающей в облаках… Ах, как умолить его, чтобы он не говорил, повременил, оставил пока все, как есть. Но звук его голоса уже слетел с вибрирующих басовых струн, сорвался с губ, а лицо не менялось… Странно… Как странно… О чем это он говорит?

— Лодка, — пояснял Джо, — должна быть среднего размера, такие удобнее для погони. Они летят, как птицы, если достать хороших гребцов. Завтра же начнем ее строить, а нашу свадьбу с Майари отложим, пока я не поймаю Чипо.

Животные мирно плелись шагом, блестя от пота, помахивая хвостами.

— Когда Чипо схватят или убьют, тогда и посмотрим, захочет или не захочет ваша сеньорита дочка выйти замуж. Сейчас она говорит, что об этом и думать нечего…

— Возможно, в ее словах и есть смысл… — сказала донья Флора угасшим голосом. Мириады частиц ее тела, готовые ринуться, как муравьи, к блаженству, разбрелись, не вступив в сражение.

— О да, огромный!

— Впрочем, не очень-то уж большой. Вы — мужчина молодой, уважаемый, с большим будущим!

— Огромный смысл!.. — И он склонился, на ходу поправляя стремя. Его широкий лоб окропил землю потом, как из лейки.

— Какой же? Когда все напускают на себя загадочный вид, остается играть в шарады. И она ничего не говорит, и вы ни о чем не рассказываете!

— Я ничего не знаю, сделаю лодку, а там поглядим!

— Сначала расскажите мне, что говорит эта дура!

— Я вам лучше потом скажу…

— Сейчас! — Голос доньи Флоры не давал увильнуть. — Сейчас же расскажите, что она говорит!

— «Нуждаться в прогрессе и проклинать его, потому что его несете нам вы, ничтожества, — такова наша печальная судьба; и я возмущена, что ты еще хочешь на мне жениться, что мне придется делить хлеб с человеком, который отнял у моего народа землю, кров, обобрал до нитки…»

— Она сошла с ума, — вскричала донья Флора, сошла с ума!

— «Почему ты снова не сядешь на корабль и не поедешь за жемчугом? Я была бы тогда твоей женой и ждала бы твоего возвращения, мечтая о тебе. Твои пригоршни были бы полны жемчуга, а не людского пота. Всякий раз, когда ты приходишь, мне страшно взглянуть на тебя. Что ты делал? Кого ограбил? Твои ласки жгут меня, а поцелуи оскорбляют, потому что, я знаю, твои руки ласкают золотую монету, которая все оскверняет, грязнит, развращает, или плеть, если не рукоятку револьвера, которой ты бьешь непокорных; я знаю, твои губы выражают презрение, с них срываются гнусные клички для тех, кто тебе подчиняется и кого ты пускаешь по миру, или извергают бессильно-гадкую ругань против тех, кто на тебя плюет…»