Шрифт:
— Ну, разве что без ведома правительства, но с остальным я не согласен. Камей действовал не по собственной воле.
— А кто же его научил?
— Вот в этом-то и загвоздка…
Письмо самоубийцы стучало под мундиром, словно внутри пакета, заклеенного и запечатанного большой печатью комендатуры, гремели кости.
— В общем, — продолжал Лино, — наше правительство в прескверном положении. Случилось же такое именно теперь, когда нам грозят, соседи с той стороны границы и когда мы вынуждены обратиться за помощью к этим гринго. А они черта с два помогут, узнав, что мы даем сведения японским подводным лодкам.
— Паршивая история! Верно говорят: бедняку сушить белье — с неба ливень льет.
— Кроме того, ходят слухи, что Камей оставил письмо; судья положил его в стол, но оно исчезло. Дурак, нашел время пустозвонить на муниципальных сходках!
— А что вы об этом думаете, сеньор Лусеро?
— То, что все думают: письмо прибрал к рукам какой-нибудь большой чиновник из «Тропикальтанеры», хотя такое объяснение для меня тоже имеет свое «но»…
И он встал, собираясь отправиться на поиски сына, однако тот показался в вагоне. Лусеро снова сел, чтобы закончить мысль, и похлопал ладонью по колену военного.
— …имеет свое «но». Ведь судья и так у них на жалованье, зачем же им красть письмо? Более того. Если письмо не красть, а оставить у судьи, его можно было бы подменить другим, — так легче замести следы, если текст не подходит. Представьте себе, ведь Камей мог написать, что он, мол, получил кругленькую сумму от «Тропикальтанеры» за свои предательские сообщения…
— Но ведь они североамериканцы, те, из Компании…
— Они — ниоткуда… У денег нет отечества… А что, если сообщения были ложные и отправлены лишь для того, чтобы заманить в страшную ловушку какого-нибудь государственного деятеля?
Лейтенант Саломэ, на чьей груди лежало письмо, гордо выпрямился, — ведь это он не допустил, чтобы такой, видимо, важный документ попал в руки чиновнику Компании и даже судье. По губам мазнуло сладким ветром плоскогорья, позади остались соленые дуновения берега; поезд погружался в душистый воздух гор.
Пио Аделаидо встал перед отцом и объявил:
— Папа, я хочу быть летчиком…
Лино легонько пошлепал его по руке в такт подрагиванью вагона и ничего не ответил.
— Папа…
— Ладно, посмотрим…
— По делам едете? — спросил лейтенант.
— По делам. Нужно купить кое-какие сельскохозяйственные машины. Вы, наверное, слышали о Лестере Миде?
— Только то, что говорили о нем на плантациях, сеньор Лусеро. Замечательный был человек.
— Я в жизни своей еще не видел людей такой большой души. Он ведь мечтал объединить производителей бананов и с помощью кооперативов и капитала защитить наши земли от зверского насилования. Если бы он не умер, иные бы песни тут пелись.
— А вы, я вижу, задумали идти по его стопам…
— Да, и потому я отказался ехать в большие города, как Кохубуль и все Айук Гайтаны.
— Они-то клюнули на удочку, наслушались всяких бредней.
— Каждый думает сам за себя.
— Вас многие должны поддержать. Если бы мне разрешили уйти в отставку, я бы с закрытыми глазами пошел с вами работать.
— Поддержат или не поддержат… Спасибо вам на добром слове. Просто я считаю, что при получении наследства это был мой моральный долг — взять вместе с холодным металлом и огонь, озарявший жизнь Лестера Мида и доньи Лиленд.
Это имя еще звенело на губах: Лиленд… И он увидел вдруг пряди ее волос, золотисто-зеленоватых, когда поезд медленно, почти неслышно плыл мимо кладбища срубленных банановых листов. Она уже мертва…
— Папа, сегодня же вечером пойдем в кино…
— Если успеем…
— И ты мне купишь велосипед, и еще купишь ролики…
Жажда, голод и сон обуревали пассажиров, утомленных дорогой и молчаливых. Бесконечно медленно тянулось время.
— Папа, мы пойдем в кино?
— А что вы будете смотреть в кино? — поинтересовался лейтенант.
— Как что? Что покажут. Картинки. Рассеянный, слабый свет лампочек тушевал фигуры пассажиров. Друг на друга смотрели тюки. Тюки на скамьях. Кажется, что дороге конца не будет. Оттого, что все время смотришь на часы.
— Папа, мы пойдем в кино?
— Зачем тебе в кино? Гляди-ка, вон бегут улицы и фонари, люди и автомашины, совсем как в кино…
И вправду похоже — кинематографическое изображение города, куда вихрем ворвался поезд.
Северный ветер подмел город — бухту мрачных оледеневших вожделений, пустынный город, отдавшийся ветру и тишине, заточенный в приземистые дома и глубокий сон. Лиловое небо. Лиловые ночи и безграничное сиротство звезд. А на западе — вулканы, горы, подавленные величавой мощью туч, чуждые всему, чем дышат люди.