Шрифт:
— Рисовое молочко [92] … по пятаку стакан.
— Пирожки с бананами!
В тугое созвучие сплетались голоса:
— Дыня! Папайя! Гуаяба! Гуанабана! Анона! Каймито! Орехи! Сапоте! Бананы лиловые! Бананы свежие, золотые! [93]
Предлагались и напитки:
— Тисте [94] !
— Чиан!
Одни пассажиры сходили на землю, другие поднимались в вагоны, которые скоро снова побегут по рельсам, извиваясь на поворотах смешной узенькой колеи, взбиравшейся, словно по извивам раковины, к самым вершинам гор.
92
92. Рисовое молочко. — Имеется в виду прохладительный напиток из риса с добавлением корицы и сахара.
93
93. Папайя — плод дынного дерева; гуаяба — плод одноименного дерева, круглый или удлиненный, кисло-сладкий на вкус; гуанабана — сочный сладкий фрукт с белой мякотью, покрытой зеленой пупырчатой кожицей; анона — род тропических кустарников и деревьев, мясистый сочный плод состоит из сросшихся между собой отдельных плодиков, весит до 3,5 кг, напоминает своей формой огромную шишку; наймите — небольшой круглый лилового цвета фрукт с двойной косточкой. Плод чрезвычайно сочен и сладок.
94
94. Тисте — напиток из размолотой жареной кукурузы с добавлением какао, сахара и красного красителя растительного происхождения; чиан — напиток, приготовляемый из разновидности шалфея. В воду добавляют лимонный сок, сахар и семена чиана.
— Попугай!
— Волнистые попугайчики!
— Раки!
На зеленые лианы нанизаны раки — четки с неподвижными глазами и шевелящимися усами.
Кашель, захлебнувшийся в рвоте. И опять кашель, сухой. Снова кашель. Взрывы хохота. Крепкая брань. Окурки. Ароматный сигарный дым. Плевки. Поезд в ожидании гонга, который известит об отправлении.
Если опоздаешь, на другой не сядешь.
— Доброго здоровья, лейтенант! — приветствовал Саломэ какой-то пассажир.
— Доброго и вам! — ответил тот, вскакивая на подножку.
— Торопитесь, торопитесь, если не хотите отстать… от времени!
— Да уж, время не терпит!
— Сейчас, наверное, прицепят… Вот и прицепили… Под вагонами в трубах посвистывал пар.
— Куда-нибудь недалеко, лейтенант?
— Если бы!
Поезд несся по равнине, убегавшей с обеих сторон в бесконечность. Облака мягким белым бременем ложились на луга, чтобы их облизать. Мост, повисший над речкой, нарушил монотонный ход поезда, разбросав вокруг звонкий грохот круглых миров — плоских и металлических, — несших поезд вперед с космической скоростью.
Педро Доминго Саломэ, лейтенант пехоты, вез на своей груди в пакете, заклеенном и запечатанном большой печатью комендатуры, письмо, которое написал Поло Камей перед тем, как вскрыть себе вены.
— Слыхал я, будет перепалка, — сказал, подойдя к Саломэ, человек, окликнувший его у поезда. — Там, внизу, говорят, что война уже на носу… Я еду за семьей, она на другом побережье. Лучше уж быть всем вместе, чтоб события не захватили нас врозь, не так ли? А если будет драка, надо раз и навсегда дать по рукам тем идиотам.
Саломэ разглядел издалека на площадке своего вагона Пио Аделаидо Лусеро. Мальчик высунулся из окна: в руке — сомбреро, в волосах — ветер; лейтенант вдруг толкнул его и тут же схватил за талию. Пио Аделаидо вздрогнул.
— Мужчины не пугаются…
— А я вот испугался! — признался мальчик, побледнев; сердце стучало глухо, рвалось из груди.
— А где отец?
— Через два вагона отсюда…
— Передай ему привет и не высовывай голову, это очень опасно. Попадется скала или столб постовой — и убьет.
Лейтенант Саломэ вернулся на место. Зажег сигарету — так легче думать. Поезд прибудет в шесть тридцать вечера. С вокзала — в военное министерство. Передать — и прямо в отель. Переспать — и завтра обратно. Таков приказ. Под сукном мундира гремел запечатанный пакет, словно внутри бушевала буря.
В сопровождении сына пришел Лино Лусеро. Лейтенант выждал, пока они подойдут.
— Очень рад… — Он было приподнялся, но Лино положил на плечо руку и не позволил встать, горячо стиснув ему ладонь.
— Куда направляетесь? — спросил Лино. Лейтенант подвинулся, освобождая место рядом с собой.
— В столицу. А вы?
— Едете с поручением?
— Да, вроде так…
Пио Аделаидо, воспользовавшись их разговором, проскользнул на площадку, где ветер бил прямо в лицо. Быть только летчиком. Вот так лететь, как летит сейчас, только с крыльями по бокам. Ветер с размаху стегал глаза, но, опустив на мгновение веки, мальчик снова их поднимал. Нельзя закрывать глаза, если хочешь быть летчиком. Он таращил их навстречу ветру, пыли и дыму. Когда поезд мчится по полям, воздух пахнет по-другому, чем в ущельях меж скал. Там — приземление. Да, в ущельях пахнет землей. Кругом темнота. Одни рельсы. А поезд несется, и вот уже снова поля, а поезд — без рельс, без колес — летит, летит, как стрекоза на дымчатых крылышках…
— Я в парикмахерской слышал, — говорил лейтенанту Лино, — от кого, не помню, но слышал. Много народу было. Не помню, кто рассказывал. Со всеми подробностями. В открытом море, мол, видели подводную лодку. В понедельник. А в среду подлодку опять заметили. Потом узнали, что она получила точные данные о защитных сооружениях Панамского канала у тихоокеанских берегов.
— Плохо дело, — сказал лейтенант. — И мне кажется, если Поло Камей в это влез…
— Потому и покончил с собой…
— Нет, я говорю, если Поло Камей в это влез, то по собственной воле, без ведома правительства.