— Э… А… — "утонченная особа" словно рыба открывала рот, не издавая не звука. Похоже, столько комплиментов, как сейчас, она не получала за всю свою жизнь.

Айвен бросил быстрый взгляд на левую руку торговки и с удовлетворением отметил, что на безымянном пальце ее блестит обручальное кольцо. Точнее, обручальный браслет, если судить по толщине этого самого пальца.

— Увы и ах, но что я вижу! На хрупкой ручке сверкает серебро! Ты отдана другому, любовь моя? Мое сердце разбито! Я унижен, я в отчаянии, я погибаю от неразделенной любви! Пойду, повешусь и напьюсь…

Закончив свою тираду, он резко развернулся на каблуках и зашагал прочь отсюда. Но с удивлением заметил, что сдвинулся с места всего лишь на фут, да и то — не в перёд, а вверх. Обхватив его своими ручищами, громила приподнял юношу над землей, не позволяя ни уйти, ни вытащить оружие.

— Ты трогал его, сопляк! Ты обтискал яблоко, и теперь его никто не купит даже за полцены, — человек-боров развернул Айвена к себе лицом и поставил на землю, крепко придерживая при этом за плечо.

— Можно подумать, я первый! Да за семь медяков я себе несколько золотых эрийских яблок куплю! А на этом яблоке рота мух именины справляла, вон, засиженное какое!

— Плати! — сжал его посильнее громила, и ребра начали легонько потрескивать.

— Сколько? — обреченно вздохнул вор, понимая, что избежать платы не удастся.

— Четыре медяка.

— Я правильно расслышал? Потрогать вот это гнилое яблоко стоит четыре медяка?

— Мало? Могу накинуть, — ухмыльнулся гигант, демонстрируя дыру на месте двух передних резцов.

— Эх, Иноша на тебя нет. Ладно, вот твои деньги, — юноша повернулся к торговке, — Наше счастье было таким недолгим, таким скоротечным, любимая. Я ухожу, оставив с тобою свое сердце и эти четыре монеты. Не забывай меня, о прекраснейшая!

Громила отпустил его, и Айвен припустил восвояси, стараясь как можно быстрее покинуть свою "возлюбленную".

Отдышавшись, он снова неспешно двинулся между палаток, вскользь осматривая лотки, заваленные товарами, и вслушиваясь в столь привычный и ласкающий слух базарный гул.

— Сладости! Хешемские сладости! Такие сладкие, что сами к рукам липнут! Раз укусишь — целую седьмицу рта не раскроешь!

— А кому хлопушки-веселушки? Есть простые, есть заморские гномьи-алхимические, а есть и настоящие хеонские, волшебные!

— Череп люркера! Настоящий череп болотного люркера! Толченый исцелит от мужского бессилия, а заваренный — от женских дней!

— Дурак ты, Серемин, от мужского бессилия не череп, а рога люркерские нужны!

— Толочь, или заваривать?

— Приматывать, балда деревенская!

— Снимаю сглаз и порчу, гадаю по руке, по деньгам и потрохам. Потроха и деньги — ваши, предсказание — мое!

"Райское место и целая куча нереализованных возможностей!" — мысленно улыбнулся Айвен.

"Только не для такого неудачника, как ты!" — услышал он вдруг чей-то голос.

— Ой, приятель, зря ты меня обидеть пытаешься, — злобно прошипел юноша и резко обернулся, выхватывая нож.

Но позади никого не было. Лишь в пяти шагах о чем-то спорили две молодухи, не обращая на него никакого внимания. Айвен осмотрелся в поисках наглеца, но он стоял совершенно один у высокой стены, ограждающей рынок.

"Не там ищешь… Неудачник", — хихикнул голос.

— А ведь когда найду, хихикалку вырву, — пригрозил вор и посмотрел сперва вверх, а потом вниз. Прямо у его ног лениво копался в останках рыбы голубь.

— Попался! Сейчас я тебе перышки-то по одному и повыдергиваю, — обрадовано воскликнул юноша и спрятал нож.

"Дурак ты, Айвен", — снова услышал он.

— Эй! Ты чего обзываешься? Я, между прочим, в самом настоящем сколярии учился!

"А разве это что-то меняет? Нормальные люди, они с птицами не разговаривают…"

— Так ведь больше и не с кем. Ладно, сдаюсь, вылезай. Небось, опять Инош свои шутки шутит? Неужели все еще злится, что я из его жаб суп сварил? Супчик-то отменный вышел, зубодер сам за обе щеки уплетал да нахваливал! Между прочим, деликатесное заморское блюдо! Ну, где ты?

"Вопрос неверный. Лучше спроси, кто я!"

— Хорошо. Итак: кто ты?

"Я — это ты. Твое второе Я, твой внутренний голос…"

— Вон оно как… — задумался Айвен. — Нет. Не можешь ты быть моим вторым Я, — уверенно заявил он.

"Почему это?"

— Ну во-первых, у меня голос не такой противный. И вообще я даже в менестрели хотел однажды податься, правда, меня тогда с краденой мандолиной на месте и повязали… И, во-вторых, я бы сам себя не обзывал, а вовсе даже наоборот, всеми силами стремился бы поднять самооценку.