После зондажа больному стало полегче. Но все эти манипуляции совсем его доконали. Пробило половину четвертого. Конец дня не сулил ничего доброго. Начинало слабеть действие морфия. До промывания, которое делали только в пять, оставалось еще больше часа. Желая развлечь больного, монахиня по собственному почину кликнула г-на Шаля.

Господин Шаль, до смешного маленький, скромно проследовал в свой уголок к оконной нише.

Его одолевали заботы. Только что в коридоре он встретил толстуху Клотильду, и она шепнула ему на ухо: "А уж как наш хозяин за последнюю неделю изменился, ужас!" И так как Шаль испуганно уставился на нее, она пояснила, положив свою здоровенную лапищу ему на плечо: "Поверьте мне, господин Шаль, от этой хвори пощады ждать не приходится!"

Господин Тибо не шевелился, дышал он с присвистом и чуть постанывал, скорее по привычке, потому что боли еще его не мучили: лежа неподвижно, он даже испытывал приятную расслабленность. Тем не менее, боясь, что боль снова вернется, он решил поспать. Но стесняло присутствие секретаря.

Он поднял одно веко и бросил в сторону окна жалостный взгляд:

– Не теряйте времени, господин Шаль, не ждите зря. Вряд ли я смогу сегодня работать. Взгляните сами...
– Он попытался было поднять руку: - Я человек конченый.

Шаль даже не подумал притвориться.

– Как? Уже?
– тревожно воскликнул он.

Господин Тибо удивленно повернул в его сторону голову. Между полусомкнутыми ресницами вспыхнул насмешливый огонек:

– Разве вы сами не видите, что с каждым днем силы мои уходят? вздохнул он.
– К чему же обольщаться? Если приходится умирать, то уж скорее бы.

– Умирать?
– повторил Шаль, складывая руки.

В глубине души г-н Тибо наслаждался этой сценой.

– Да, умирать!
– бросил он грозно. Потом вдруг открыл оба глаза и снова смежил веки.

Окаменев от страха, Шаль не отрываясь смотрел на это отекшее, безучастное лицо, уже мертвенное лицо. Значит, Клотильда была права? А что же станется с ним?.. Он как бы воочию увидел, что предуготовит ему старость: нищету.

Как всегда, когда он старался собрать все свое мужество, его начала бить дрожь, и он бесшумно соскользнул со стула.

– Приходит, друг мой, такая година, когда начинаешь желать только одного - покоя, - пробормотал Тибо, уже наполовину сморенный сном. Христианин не должен страшиться смерти.

Прикрыв глаза, он вслушивался, как замирает эхо этих слов в его мозгу. И вздрогнул от неожиданности, когда совсем рядом с постелью вдруг прозвучал голос Шаля.

– Верно, верно! Не надо бояться смерти!
– сказал секретарь и сам испугался своей дерзости.
– Вот я, меня лично смерть мамаши...
– пробормотал он и замолк, словно задохнувшись...

Говорил он с трудом, мешали искусственные челюсти, потому что носил он их еще совсем недавно, выиграв на конкурсе ребусников, организованном Зубоврачебным институтом Юга, специальностью коего было лечение зубов по переписке и заочное изготовление протезов для пациентов, приславших слепки. Впрочем, г-н Шаль был вполне доволен своими новыми челюстями, правда, их приходилось снимать во время еды или во время продолжительной беседы. Зато он достиг известной ловкости в выталкивании языком протезов и, делая вид, что сморкается, подхватывал их носовым платком. Так поступил он и сейчас.

Освободившись от бремени, он начал с новыми силами:

– Так вот, меня смерть мамы не пугает. Чего же тут пугаться? У нас дома тишь и гладь теперь, когда она в богадельне и даже в детство впала, что, впрочем, тоже имеет свою прелесть.

Он снова запнулся. Поискал удобной формулы перехода.

– Я сказал "мы" потому, что живу я не один. Может, вы слышали, сударь? Со мной осталась Алина... Алина, бывшая мамина прислуга... И ее племянница, маленькая Дедетта, ее еще господин Антуан оперировал в ту страшную ночь... Да, да, - добавил Он с улыбкой, и улыбка эта вдруг выразила какую-то непередаваемую нежность, - малышка живет с нами, даже меня дядей Жюлем по привычке называет... Смешно, ей богу, никакой я ей не дядя...
– Улыбка погасла, лицо омрачилось, и вдруг он сказал, словно отрубил: - А знаете, сколько стоит троих прокормить?

С несвойственной ему бесцеремонностью он пододвинулся еще ближе к кровати с таким видом, будто ему необходимо было сообщить нечто крайне важное; но старательно избегал глядеть на патрона. А тот, захваченный врасплох, сквозь не плотно прикрытые веки тоже приглядывался к своему секретарю. За этими внешне суматошными словами, которые, казалось, вьются вокруг некоего потаенного замысла, больной чувствовал что-то необычное, тревожащее, отгонявшее желание спать.

Вдруг г-н Шаль отпрянул и начал ходить взад и вперед по спальне. Подметки скрипели при каждом шаге, но теперь ему было не до того.

Он снова заговорил, заговорил с горечью.

– Впрочем, и моя собственная смерть меня не пугает! В конце концов, все мы в руце божией... Но зато жизнь! Ох, жизнь меня пугает, жизнь! Старость пугает!
– Он повернулся на каблуках и вопросительно пробормотал: - А?.. Что?
– И снова зачастил: - Сэкономил я десять тысяч франков. Отнес их в один прекрасный день в "Преклонные годы". Вот вам, держите, говорю, десять тысяч и в придачу матушку! Такая у них плата. Разве это дело?.. Так оно, конечно, спокойнее, но ведь как-никак десять тысяч! Все ухнули... А Дедетта? Больше ждать денег неоткуда, Нет ничего. (Вернее, хуже, чем ничего, потому что Алина уже дала мне в долг две тысячи франков. Своих личных. На расходы. На жизнь...) Давайте-ка прикинем: четыреста франков получаю я здесь ежемесячно, это тоже, конечно, не бог весть что. Нас ведь трое. А девочке и то нужно и другое. Она учится на мастерицу, не зарабатывает, за нее еще платить приходится... Короче, поверьте на слово, сударь, каждое су на счету. Возьмите газету, и на той экономим: читаем старые, которые порядочные люди выбрасывают...
– Голос его дрогнул.
– Вот я о старых газетах заговорил, вы уж простите, если я себя в ваших глазах опозорил. Но разве это дело, и это-то после двадцати веков христианства, после всего, что наговорили о цивилизации...